Закатилось солнце за зубчатые массивы отроговъ Неби Харуна, потускнѣли и засѣрѣли кровянокрасныя скалы уади Муса, тихая ночь стала спускаться снова на развалины Петры, и робко выглянули серебристыя звѣздочки съ непомутнѣвшей еще лазури. Мало-по-малу стали тонуть въ невидимой мглѣ и скалы, и развалины, и кусты зелени, среди которой бѣжалъ весело горный ручеекъ. Звуки ночи робкіе и не громкіе, но полные жизни, гораздо болѣе дѣятельной, чѣмъ въ часы ликующаго залитаго свѣтомъ дня, послышались отовсюду и слились въ одну общую гармонію ночи; чуткимъ ухомъ путника, привыкшаго къ звукамъ камней и пустыни, можно въ этой тихой мелодіи, исполняемой міромъ крошечныхъ созданій и милліонами былинокъ, слышать отдѣльныя не сложныя нотки, которыхъ только совокупность создаетъ гармонію ночи. Пока не слышно было унылаго крика шакаловъ, обильныхъ въ горахъ Петры, громче всѣхъ, казалось, пѣли цикады и большіе кузнечики развалинъ, какъ лучшіе солисты въ этой сложной гармоніи природы. Но вотъ гдѣ-то далеко, какъ будто въ глубинѣ каменныхъ могилъ, смотрящихъ на насъ отовсюду, заплакали жалобно шакалы, и горы Петры застонали ихъ голосами. Ночь, глубокая ночь спустилась надъ безмолвными руинами, среди которыхъ, какъ робкія птички, пріютились путники, пришедшіе изъ далекой пустыни.
Въ эту ночь мы не поддерживали долго костра отчасти изъ боязни служить прекрасною цѣлью для бедуинскихъ пуль; согрѣвши кое-какой ужинъ и напившись ароматнаго кофе, мы затушили костерекъ и расположились коротать ночь подъ защитою каменныхъ развалинъ. Храбрецъ Рашидъ отправился на развѣдки вдоль теченія Моисеева ручья, а Ахмедъ, отбывая свою очередь, залѣзъ на нашъ наблюдательный постъ и скрылся тамъ въ камняхъ, выставивъ наружу лишь свое длинное кремневое ружье.
Караванъ нашъ скоро такъ угомонился, что даже вблизи трудно было открыть его присутствіе; если бы не легкое довольное пофыркиваніе верблюдовъ и ихъ неугомонная жвачка, нашъ караванъ можно было-бы смѣшать съ черною массою камней, разбросанныхъ въ хаотическомъ безпорядкѣ въ уади эс-Муса. Въ то время, какъ въ ожиданіи своей очереди Юза и заптій дремали, закутавшись въ свои длинные плащи, я сидѣлъ, притаившись въ каменной выбоинѣ и наслаждался тишиною ночи, ея величавымъ спокойствіемъ и тѣми впечатлѣніями, которыя она порождала во мнѣ.
Въ эту ночь, не смотря на всю усталость, сонъ какъ будто бѣжалъ отъ моихъ очей; хотя сердце мое и было спокойно и я всего менѣе ожидалъ ночного нападеній, какъ ни пугали меня своими приготовленіями мои проводники, но все-таки я чувствовалъ, что по временамъ не совсѣмъ ровно бьется мое сердце, что настроеніе спутниковъ передается и мнѣ, и что легкая дрожь пробѣгаетъ порою по всему тѣлу, не смотря на то, что камни дышутъ зноемъ и теплотою. Въ эти минуты пристальнѣе всматривались въ окружающій мракъ зоркія очи, все тѣло какъ-то особенно нервно трепетало, и рука судорожно схватывалась за неизмѣнную берданку. Мнѣ казалось въ эти мгновенія, что судьба наша рѣшена, что намъ не выйти живыми изъ уади Муса, и что развалины Петры станутъ нашею могилою. Порою мерещились даже силуэты дикихъ бедуиновъ, вырисовывающіеся между камнями, и слышался шорохъ невѣдомыхъ враговъ, ищущихъ во мракѣ свои вѣрныя жертвы. Но проходило нѣсколько мгновеніи,-- и тяжелые кошмары ночи упадали съ отяжелѣвшей груди; свѣтлѣе становились мысли, спокойнѣе билось сердце, раскрытыя широко очи не видѣли ничего кромѣ развалинъ да камней, и, вернувшись въ полное самосознаніе, я погружался снова въ созерцаніе ночи. А она была по прежнему спокойна и тиха; все также спали въ безмолвіи скалы, молчали каменныя могилы, кричали шакалы въ горахъ и ручеекъ пѣлъ свои нескончаемыя пѣсни. Порою въ кустахъ, что шли по теченію Айнъ Муса, слышались чьи-то легкіе осторожные шаги, порою осыпались камни подъ незримою ногою, но я былъ спокоенъ, потому что за меня бодрствовалъ Рашидъ; я узнавалъ его тихіе шаги, лязгъ его кремневаго ружья и легкій окрикъ его подобный крику куропатки. Но, если вѣрный Рашидъ былъ впереди, то на верху надъ моею головою бодрствовалъ не менѣе преданный мнѣ Ахмедъ; его темный силуэтъ выдвигался порою между камнями развалинъ, и тогда его можно было принять за каменную статую, изваянную на вершинѣ скалы.
Среди ночи выплыла снова давно ожидаемая нами луна; когда показалась она на просвѣтлѣвшемъ сѣверномъ горизонтѣ и облила своимъ фосфорическимъ сіяніемъ и небо и заснувшую землю, страхи ночи убѣжали сами собою, и еще спокойнѣе и свѣтлѣе стало на душѣ. Воротился изъ своей недалекой экскурсіи Рашидъ. Ахмеда смѣнилъ Юза, всѣ видимо пріободрились, только я по прежнему не могъ даже вздремнуть.
Дивная картина въ самомъ дѣлѣ разстилалась передъ моими глазами; словно по мановенію волшебнаго жезла перемѣнилась декорація, и вмѣсто мрачнаго однообразнаго колорита ночи, передъ нами встала вдругъ залитая золотистымъ сіяніемъ Петра. Красновато-огненная днемъ, она утонула теперь въ лунномъ свѣтѣ, какъ въ снопахъ электрическаго сіянія; не краски радуги переливались теперь на разноцвѣтныхъ скалахъ уади Муса, а блестки золота и серебра упали на нихъ съ залитаго свѣтомъ неба. Жаднымъ взоромъ поглощалъ я эту знакомую, но словно волшебствомъ преображенную картину, и въ сотый разъ въ этотъ день всматривался въ дивную панораму, открывавшую все новыя и новыя красоты.
Невдалекѣ отъ насъ залитая луннымъ сіяніемъ возвышалась огромная масса Кафъ Фирауна, немного поодаль отъ него красиво вырисовывалась на просвѣтленномъ небѣ изящная тріумфальная арка, повсюду возставали руины, обрызганныя золотомъ и серебромъ, а кругомъ, словно ряды каменныхъ исполиновъ, толпились обрывистыя скалы, смотрѣвшія тысячами зіяющихъ могилъ, какъ стоглазый аргусъ своими недремлющими очами. Еще величественнѣе и безмолвнѣе казалось огромное кладбище Петры, съ его храмами, дворцами, театрами и рядами безчисленныхъ могилъ; оно словно ожило немного подъ ласкающимъ сіяпіемъ луны, какъ оживаетъ и днемъ на палящихъ лучахъ солнца, но это подобіе жизни, даруемое свѣтомъ даже мертвой руинѣ, таетъ вмѣстѣ съ блескомъ свѣтила, уходящаго на зарѣ съ небосклона.
Тихо и безмятежно, не смотря на всѣ страхи, прошла для насъ вторая и послѣдняя ночь подъ Петрою. Почти не смыкая глазъ, просидѣлъ я, любуясь ею, въ своемъ уютномъ каменномъ уголкѣ. Не успѣвъ познакомиться съ великими руинами, я уже прощался съ ними; не смотря на недолгое знакомство съ Петрою, она казалась мнѣ уже близко знакомою и дорогою. Что-то связывало меня съ этими безмолвными развалинами, что-то тянуло еще остаться въ нихъ, побродить среди каменныхъ останковъ, полазать по обрывамъ и пещерамъ, хранящимъ неразгаданныя тайны могилы. Вглядываясь въ сотый разъ въ эти ряды изсѣченныхъ въ толщѣ камня гротовъ, я перебиралъ въ своей головѣ всѣ представленія, которыя уже успѣли зародиться въ ней передъ страницами не прочитанной каменной книги. Великая Петра представлялась мнѣ въ самомъ дѣлѣ огромною каменною книгою, въ которой многое еще остается не прочитаннымъ и не прочитается никогда. Древніе народы Сумира и Аккада начертали на камнѣ цѣлыя библіотеки, оставленныя ими въ назиданіе отдаленному потомству, но троглодиты Петры не оставили ничего кромѣ ряда молчаливыхъ пещеръ. Быть можетъ, позднѣйшіе изслѣдователи, которымъ удастся произвести раскопки въ Петрѣ, и раскроютъ тайны этихъ пещерныхъ сооруженій и заставятъ ихъ говорить, но пока -- мы очень и очень немного знаемъ о Петрѣ -- той великой и древней Петрѣ, которая служила столицею хоритовъ и сыновъ библейскаго Эдома.
Пещеры и гроты Петры могутъ представить рядъ разгадокъ на многіе вопросы первобытной жизни человѣчества; но не великолѣпные останки въ родѣ Хазнетъ Фирауна отвѣтятъ на эти вопросы антрополога, а тѣ скромные и не бросающіеся на видъ гроты, что висятъ на обрывахъ скалъ, не останавливая вниманія путника простотою и строгостью своего очертанія. Будущему изслѣдователю Петры предстоитъ указать на историческое развитіе этой послѣдней и показать среди великолѣпныхъ пещеръ тѣ простые гроты, которые ископалъ себѣ въ жилье первобытный насельникъ этихъ горъ полудикій троглодитъ. Среди массы пещеръ, кажущихся издали погребальными гротами, будущій изслѣдователь долженъ отдѣлить могилы отъ пещерныхъ жилищъ и показать, путемъ какого постепеннаго развитія обитатель Петры пришелъ отъ вырубки себѣ простой пещеры для жилья до изваянія цѣлаго дворца изъ скалы, и отъ высверливанія простой ямины для тѣла своего ближняго до созиданія цѣлой погребальной храмины въ толщѣ каменнаго массива на подобіе гротовъ большой могилы. Быть можетъ, позднѣйшій изслѣдователь Петры будетъ на столько счастливъ, что въ глубинѣ многочисленныхъ древнихъ могилъ онъ отыщетъ и останки первобытнаго насельника Петры или предметы его домашняго обихода, и тѣмъ прольетъ свѣтъ на неизвѣстное прошлое этого оригинальнаго города. Тогда, быть можетъ, будутъ прочтены каленныя страницы огромной книги загадокъ, которую теперь представляетъ Петра, и найдется давно искомый ключъ, что дастъ возложность разобрать и таинственныя письмена небатеевъ, начертавшихъ цѣлыя книги на мощныхъ расписныхъ скалахъ Синая.
А пока... пока у насъ нѣтъ ни точныхъ данныхъ о всѣхъ пещерныхъ сооруженіяхъ Петры, ни останковъ древняго населенія, высѣкавшаго цѣлыя скалы, никакихъ слѣдовъ первобытныхъ троглодитовъ, знакомыхъ еще во времена Моисея -- настоящая Петра, помимо развалинъ греко-римской эпохи, останется огромною могилою, большою каменною книгою, страницы которой мы еще не умѣемъ понимать.