И задумываясь въ чудную лунную ночь надъ безмолвными развалинами Петры, подъ сильными впечатлѣніями, которыя приходятъ сами собою, припоминаются невольно росказни мѣстныхъ арабовъ, окружившихъ Петру ореоломъ поэтическихъ легендъ. Хочется вѣрить многому, что говорятъ туземцы, видѣть ихъ очами, слушать то, что они слышатъ, понимать согласно ихъ поэтическому разумѣнію. Петра слишкомъ чудесна для того, чтобы хладнокровно и аналитически смотрѣть на нее; надобны краски художника и фантазія араба, чтобы достойно описать этотъ городъ-монолитъ, какимъ-то чудомъ очутившійся въ горной пустынѣ.
Мою безсонницу, вызываемую отчасти созерцаніемъ дивной ночи и развалинъ, которыя приходится завтра на-вѣки покидать, раздѣляли, повидимому, хотя и по другой причинѣ, мои проводники. Мнѣ казалось, что я понималъ ихъ душевное состояніе, возбуждаемое не столько страхомъ ночного нападенія, о которомъ послѣ полуночи всѣ стали какъ-то забывать, а тѣми росказнями, что вчера мы слышали отъ Мамета и его товарища -- бедуина Эльджи. Мои храбрые и достойные, но крайне суевѣрные арабы, которыхъ за долгое время своего путешествія я успѣлъ хорошо узнать, наслышавшись о джинахъ и тѣняхъ, блуждающихъ по развалинамъ Петры, по всей вѣроятности, боялись этихъ послѣднихъ въ десять разъ болѣе, чѣмъ бедуиновъ пустыни. Это понялъ я уже по ихъ особому нервному возбужденію и по тѣмъ отрывочнымъ словамъ, которыя мнѣ удалось слышать. Украдкою я подсмотрѣлъ даже, какъ одинъ изъ храбрыхъ солдатъ Акабинскаго паши вынималъ какіе-то хеджабы (талисманы), висѣвшіе у него на груди, по всей вѣроятности, въ защиту отъ грозныхъ джиновъ горной пустыни.
-- Не слѣдуетъ проводить ночи въ развалинахъ, обратился и ко мнѣ однажды въ общемъ менѣе суевѣрный Ахмедъ; Аллахъ не любитъ хараба (развалинъ), и въ нихъ потому поселяются джины пустыни; лишь невѣрные и полные грѣхами города обращаетъ въ развалины Вѣчный; города угодные Аллаху стоятъ незыблемо, какъ высокія скалы, и самое время не посмѣетъ къ нимъ прикоснуться. Мусульманинъ избѣгаетъ потому хараба; лишь любопытные ференги ищутъ ихъ въ самой пустынѣ; города правовѣрныхъ не разрушитъ Аллахъ, ихъ не засыплетъ песками и пустыня...
Правъ или не правъ былъ мой добрый Ахмедъ, но въ эту ночь мнѣ казалось, что онъ говоритъ правду. Отчего же въ самомъ дѣлѣ разрушены великолѣпная Пальмира, великій Вавилонъ, обширная Ниневія и чудесный городъ Солнца -- Баальбекъ, отчего засыпаны песками многіе города Синайской пустыни, а каменная Петра, которую не можетъ разрушить самое время, забыта людями и превратилась въ огромную безмолвную могилу? Вѣдь рядомъ съ ними существуютъ до-селѣ ничтожные въ древности города, и безславныя прозвища ихъ заслоняютъ нынѣ многія громкія нѣкогда имена. Никакіе погромы и разрушенія не могли стереть съ лица благословеннаго Іерусалима, древняго Хеврона, стараго Дамасска и едва не современной Ною Яффы; они стоятъ, развиваются и растутъ, тогда какъ пустыня уже много столѣтій засыпаетъ песками славную Пальмиру, а пещерный городъ Бетъ Джибринъ и каменная Петра, изсѣченная въ скалахъ, захирѣли, запустѣли и обратились въ огромныя безвѣстныя могилы. Великій Аллахъ, отличающій невинныхъ отъ виноватыхъ, "наказалъ послѣднихъ и возвысилъ первыхъ; однимъ подобаетъ раститися, другимъ же подобаетъ умалятися". Съ своей точки зрѣнія былъ правъ мой добрый Ахмедъ...
Какъ ни длинна показалась намъ всѣмъ почти безсонная ночь, но все-таки я скорѣе удивился, когда однажды, открывъ глаза послѣ минутнаго полузабытья, увидалъ, что сѣровато-синяя макушка Неби Харуна вдругъ порозовѣла и что легкій розовый оттѣнокъ побѣжалъ по всему небосклону. Начиналось утро, и на встрѣчу ему изъ густой заросли олеандровъ понеслись скромныя пѣсни невидимаго пернатаго пѣвца. Верблюды наши, отпущенные на свободу, давно уже разбрелись на прохладцѣ пощипать жесткой травы и напиться свѣжей водицы изъ Моисеева ручья.
Съ солнышкомъ, птичками и верблюдами проснулись и люди, почти не спавшіе всю ночь и прокараулившіе ее на пролетъ; не освѣженные благодатнымъ сномъ, они встали со своего твердаго ложа и принялись за обычныя занятія усталые, истомленные, но готовые на новые лишенія и труды... Пора въ путь!..
-- Шеіиллу, нагружайся, скомандовалъ я, выходя изъ своего полусоннаго состоянія,-- и все вокругъ меня засуетилось... Безъ завтрака и утренняго кофе мы старались скорѣе сняться съ опаснаго мѣста и уйти подальше отъ бедуиновъ Эльджи.
VIII.
Яркій солнечный день между тѣмъ разгорался съ тѣмъ блескомъ и великолѣпіемъ, которые можно наблюдать только въ царствѣ солнца и свѣта -- пустынѣ. Краски крови, пурпура и огня заиграли на расписныхъ скалахъ Петры, развалины какъ бы ожили на ласкающихъ лучахъ солнца, и по нимъ побѣжали веселыя ящерицы, блестя своими разноцвѣтными спинками.
Скоро собраны были всѣ наши пожитки, нагружены верблюды, и нашъ караванъ двинулся медленно, но величаво черезъ поле, усѣянное развалинами Петры. Пройдя замокъ фараоновъ и минуя подножье массива, на которомъ возвышались останки акрополя Петры, мы покинули широкую уади Муса и вошли снова въ узкую долину, извивающуюся между скалами и составляющую продолженіе уади эс-Сикъ. Послѣ нѣкотораго простора, къ которому мы немного уже привыкли во время полутора-суточнаго пребыванія на мѣстѣ древняго города камня, мало по малу сдвигавшее свои стѣны ущелье казалось намъ уже настоящимъ каменнымъ корридоромъ, проводившимъ отъ развалинъ Петры къ подножію Неби-Харуна. И душно, и тѣсно, и темно было раннимъ утромъ въ этомъ дикомъ ущельѣ, еще не освѣщенномъ лучами восходящаго солнца. Накаленныя за вчерашній день отвѣсныя скалы до самаго слѣдующаго утра не могли выдохнуть всего полученнаго жара и дышали даже теперь сухимъ истощающимъ силы зноемъ перегрѣтаго камня.