Беседы стариков во время ночной фантазии, полные рассказами о славе Махди, которого подвиги были по душе войнолюбивым Туарегам, были так оживлены что сам Ибн-Салах заслушался этих россказней до того что перестал передавать их своему не понимающему спутнику, сидевшему рядом с ним на шкуре варварийского льва.
VII.
Между тем все более и более расходилась фантазия. Кружки с молоком и водой, приправленною душистым медом, обходили гостей, а также слегка опьяняющий напиток, которым однако упиться нельзя. Девушки образовали хоровод, молодые мущины тоже свой круг, двинувшийся в противоположном направлении, но вокруг одного и того же центра, в котором оказалась красавица Афанеор. Пред глазами зрителей закружились оба круга, замелькали темноголубые фигуры при слабом отблеске костров сложенных из сухой травы, верблюжьего навоза и сучьев тарфы, а в центре всей вертящейся толпы неподвижная, как статуя, закутанная с ног до головы красным плащем, стояла дочь Истребителя Львов.
Трубка табаку и чашка кофе, мало употребляемого в Сахаре, были предложены только мне и Ибн-Салаху, как почетным гостям, а принадлежности к курению подала мне сама молодая хозяйка вместе с расшитым кожаным кисетом. Длинная красивая трубка с медною крышечкой, табатерка с нюхательным табаком и кисет с жевательным были поднесены мне в подарок от Ахарехеллена, который, сидя недалеко от меня и сдвинув немного более покрывало с носа и со лба, поглядывал с чувством самодовольства то на меня, то на веселящуюся молодежь уже разошедшуюся вполне.
Тихо, плавно, но не особенно грациозно кружились молодые Туареги; их пляска была не то что страстно порывистая и порой бешеная пляска Арабов, которую мне не раз приходилось видеть в Сирии и Египте, а напоминала скорее неклеящийся русский хоровод. Но вот круг разорвался и все вертевшиеся расселись по средине круга, болтая между собой; не одна пара черных глазок искрилась, не одно порывистое движение скромной туарегской девушки выдавало ее чувства к тому или другому из молодых воинов увивавшихся вокруг нее. Бедные дочери пустыни и не подозревали что за ними так зорко наблюдает дерзкий Франк, повидимому углубившийся в пускание душистых вьющихся колец дыму и в беседу стариков говоривших о войне. Часто ненароком ловил я на себе быстрый взгляд той или другой востроглазой Туареженки, но не подавая вида, сидел неподвижно как индийский кумир, причем глаз привыкший наблюдать может видеть все совершающееся вокруг между тем как другие и не подозревают его шпионства. Порой я сидел вполне обстреливаемый перекрестным огнем черных глазок и ловил в них и любопытство, и уважение, и страх, и даже более симпатичное выражение.
Черные слуги принесли между тем пирующим асинко: это национальное блюдо Туарега, каша сваренная из хлебной муки, ячменя и злака toullult, а также мясо сжаренное на камнях с горькими душистыми травами пустыни, кислое молоко, сушеную саранчу, смокв, фиников и некоторые овощи, привезенные имрадами на фантазию их хозяина. Подношение яств начиналось всегда с меня и Ибн-Салаха, а потом обходило гостей, и только в конце концов приходило к хозяину и к его прекрасной дочери, которая снова направляла то или другое блюдо в мою сторону, словно считая меня голоднее всех.
За едой, разрывая крепкими пальцами жареное мясо, Ахарахеллен оживился как-то особенно; глаза его блестели удовольствием и язык работал без устали, рассказывая о похождениях и охотах на львов, доставивших Ахарехеллену самое почетное имя в пустыне. Мало, разумеется, понял я из слов Туарега, но когда Истребитель Львов узнал от Ибн-Салаха о том что и скромный Европеец сидевший в кругу пирующих гостей тоже бывал на львиной охоте, Ахарехеллен, в знак уважения к собрату по охоте, привстал и подошел ко мне, переваливаясь грузно как утка. В одной руке его был лучший кусок мяса, а в другой какой-то предмет в роде амулета, который он мне в поднес на память. Отказаться было нельзя, и я с благодарностью принял подносимое, поспешно отблагодарив Туарега небольшим перочинным ножиком, очень ему понравившимся. Обменявшись подарками, мы сели рядом, и хор юношей запел хвалебную песнь в честь львиной охоты и людей убивавших льва.
Немного уже теперь даже среди Немвродов Сахары таких которым доводилось бы не только что бивать, а хотя бы просто видать льва, потому что царь зверей исчезает повсеместно в северной Африке, не столько пред грядущею цивилизацией сколько вследствие тяжелых условий борьбы за существование; вытеснение не только львов, но и других животных Атласа представителями средиземной фауны, все более и более покоряющей Африку, распространяется на всем севере ее и даже идет в пределы Великой Пустыни, выработавшей свои типы флоры и фауны. Сперва пропал варварийский лев из Египта, где его можно встретить не ближе Хартума, затем из Алжира, где со времен Жерара его деятельно истребляли Французы, потом из Триполи и Туниса и наконец из Марокко, где представитель варварийской породы еще держится в горных дебрях Атласа. Давно ли еще Жерар истреблял сотни львов в горах Алжира? А теперь возможность стрелять по льву есть завидное исключение которое выпадает только на долю постоянно кочующего путешественника.
Пока пелись хвалебные песни, Ахарехеллен не без гордости рассказывал о своих приключениях на этой благородной охоте когда луком и копьем одолевал он страшного хищника. Глядя на мощную фигуру Истребителя Львов, нельзя было не верить его словам, и мне становилось как-то и неловко пред этим Немвродом одолевавшим льва в честном бою лицем к лицу, а не так как недавно охотились мы, направив из засады дула берданок в беззащитного против наших страшных пуль врага.
А фантазия, продолжалась с прежним оживлением. Темноголубое небо пустыни, доселе ярко блиставшее тысячами звезд, стало бледнее и яснее, светила ночи как бы потухли и потонули в море беловатосинего света, залившего и небо, и пустыню, и трепетавший воздух. Над лагерем веселившихся Туарегов всплыла красавица ночи, луна.