-- Афанеор, Афанеор! закричала крутившаяся молодец и бросилась к дочери Истребителя Львов, которой имя в буквальном переводе означало полную дуну. Когда расступился круг молодых Туарегов и Туареженок, я увидал красавицу Сахары, стоявшую посередине веселившихся юнош и девиц, всю залитую лунным сиянием. Еще ярче и светлее казалась белая туника, отливавшая как серебро, оттененная ярким красного цвета, небрежно накинутым на плечи плащем; блестящие серебряные и золотые монеты и монисты на шее, браслеты на обнаженных смуглых руках заблистали еще ярче, как звездочки на темном фоне неба и искорки ее черных очей.
Обращая к луне свои распростертые руки, красавица пустыни запела вполголоса какую-то хвалебную песнь или гимн, исключительно обращенный к светилу ночи.
Хотя Туарег и мусульманин, но как всякий номад, он в душе прежде всего сабеист и de facto почитает более небо -- Адженна, солнце -- Тафуко и звезды -- Итран, чем туманного, отвлеченного Амманаи, соответствующего Аллаху ислама. Дух, Идебни, или скорее душа усопшего, вызванная из царства мертвых, везде сущие гении, Алхин, играют в мировоззрении Туарега большую роль чем навеянные исламом, Анджеллус и Иблин, ангелы и черти, и мне понятно было обращение молодой Туареженки к духу-покровителю ночи, Афанеор, проявляющемуся в образе полной яркой луны.
Вслед за молодою певицей подхватил ее хвалебную песнь целый хор доселе кружившейся молодежи, и гимн в честь ночи и ее светила раздался громко в безмолвии пустыни. Дико, не стройно звучало оно в ушах Европейца привыкшего к гармоническим сочетаниям звуков, но звучные голоса, симпатичный тембр некоторых певцов, строго выдержанный такт и верные кадансы заставляли мириться с прорывавшеюся местами дисгармонией. Впечатление этого ночного пения было так сильно что я забыл на время все что совершалось вокруг и отдался всецело потрясавшему все мое существо гимну ночи и луне. Ни дикие стоны пустынной совы, ни безобразный рев верблюдов, порой нарушавший торжественное пение, ни разговор стариков, ни болтовня Ибн-Салаха не могли вывести меня из этого состояния. Эта ночная молитва под открытым небом торжественная обстановка среди пустыни и сотни собравшихся отовсюду людей в становище знатного Туарега напоминали мне другие аналогичные случаи во время моих странствований. Мне припомнились фантазии Арабов в пустынях Синая, ночные оргии феллахов по Нилу, молитвы и веселье туземцев на Елеонской Горе, дикие песни Вогулов в заповедных рощах во время их жертвоприношений, даже унылые песни Лопарей, рассказы мусульманских ходжей о ночной молитве в долине Муна под Мединой и ночные гимны Индусов на берегах священных рек и в таинственных лесах Индостана. Но ни с одним из этих ночных торжеств нельзя было сравнить гимн или песнь которую я услыхал в лагере Туарегов Сахары в чудную лунную ночь.
Окончилось пение, и поющие опять разместились в круг, тихо болтая между собой; луна, всплывшая над самым становищем, облила своим матовосеребристым светом живописную группу в белых, синих и красных одеждах. Афанеор сидела рядом со своим храбрым отцом, представляя настоящий центр празднества. Около них восседало несколько стариков, из коих каждому можно было бы насчитать за сотню лет, так как долголетие не редко между сынами пустыни. Их важные лица, полуприкрытые белыми и черными покрывалами, темносиние одеяния и копья воткнутые около них в знак их достоинства, вся эта картина озаренная луной так и просилась на полотно художника; слова же бессильны живописать ее.
Когда смолкло все и фантазии словно приостановилась на время, я прошел с Нгами прогуляться немного за лагерь Туарегов. Пятьдесят шагов от костерка Ахарехеллена, и мы были в мертвой пустыне, вдали от шума людского нарушающего покой чудной ночи.
Кто хочет видеть пустыню во всей ее красоте, когда она представляет наиболее прелести, тот должен провести в ней лунную ночь от заката солнца до утренней зари, не смыкая очей, не в кругу шумного каравана, а вдали от его дымящегося костра. Тогда только вполне он поймет пустыню, насладится видом ее, ужасающим в час полденной жары, и скажет что тысячу раз прав номад Сахары когда сравнивает ее не с океаном, а с небом.
Чувство бесконечного охватит его полнее и сильнее когда он всмотрится яркою лунною ночью в то беспредельное пространство где утопают горизонты пустыни озаренные серебристым светом, в ту трепещущую дымку лунного сияния которым тогда пронизывается все вокруг. Прозрачный как эфир, как самый свет, чистый воздух пустыни не загрязняется примесями присущими атмосфере других пространств на земле, стоит недвижимо, насквозь пропитанный сиянием и придает блестящий колорит и безжизненным камням, и песку, и выжженной серой поверхности гамада. Глаз уносится в беспредельную даль, в те светлые сферы за которыми кажется нет ничего кроме света, а за ним вольною птицей несется и самая мысль, не связанная представлениями о времени и пространстве. Древние обитатели Египта поклонялись всеобъемлющему Пространству Пашт, и всепоглощающему Времени, Себек, и олицетворяли их в представлении о пустыне.
"Образ пустыни дает понятие о вечности; освобожденный дух никогда не пугается такого величия; он рвется к свету и стремится изведать глубину бесконечного". Так поэтически говорит поэт, много переживший и много перечувствовавший в пустыне. "Кто был в пустыне, кто созерцал ее безмолвие и беспредельность, тот был близок к созерцанию вечности и Божества", говорит другой страстный обожатель пустыни. Вследствие этой-то большей возможности свободного созерцания и общения с Божеством в пустыню издавна бежали люди, для которых это созерцание было идеалом жизни, вне которого они не знали и не хотели знать ничего. Культ самосозерцания, также как и сабеизма, выработался в пустынях; из глубины их явились и Магомет, и Будда, Конфуций и Зороастр. Сам Божественный Основатель религии мира и любви искал уединения в пустыне пред подвигом Своего служения.
На почве пустыни, как чудное прозрачное марево, родилась и арабская сказка, которая на своих воздушных крыльях так далеко унеслась в мир грез и фантазий, как не могут вознестись даже лучшие умы человечества, скованные рамками будничной жизни со всеми ее мелочами и суетой, с ее рутиной, формой, символом и догматикой... И поэт, и художник, и философ в пустыне найдут все условия для того чтобы напитать свой ум, успокоить взволнованную сомнениями душу; там они поймут что еще много струн в их сердце может отозваться и звучать, как только вырвавшись из тесного мира мирской суеты они погрузятся в безмолвие пустыни, звучащей, по словам поэта, лишь аккордами вечного безмолвия, да гармонией ощущаемою не ухом, а душой.