Как не найдется у художника красок для того чтоб изобразить это царство света, пустыню, где лучезарное светило дня расточает всю колоссальную силу разноцветных лучей своего спектра на неизмеримом просторе, где ничто не поглощает света, а только отряжает его, где солнечный луч играет всеми яркими красками преломления, не передаваемого земными колерами; так не найдется и у созерцателя слов живописать состояние души человека ушедшего в пустыню и погрузившегося в море ее тишины и безмолвия.
Пустыня выработала свой нравственный кодекс, его же не прейдет сын пустыни кто бы он ни был, Араб, Туарег иди Монгол. Мораль народов пустыни настолько выше нравственности их родичей и земляков живущих рядом, но вне ее, насколько мораль христианина выше морали юдаизма и ислама. Пока живет тот или другой народ в необъятной шири пустыни, он нравствен и чист; но едва он пришел в соприкосновение с оседлым туземцем, блеск морали его тускнет, и он покрывается тою ржавчиной, тем грязным налетом безнравственности, под которою прячется светлый металл, то лучшее что сокрыто в каждом человеке, даже закоренелом преступнике и злодее.
Привет тебе Пустыня, с твоим вечным безмолвием, с твоим необъятным простором уступающим только небу., с твоими верными, честными сынами! Как недоступна ты плугу и сохе, так недоступен для полной цивилизации и твой обитатель, номад, потому что эта последняя связуется прежде всего с оседлостью, а следовательно земледелием или промышленностью. Ни того, ни другого не может поддержать пустыня, а потому как она вечно будет пустыней, так и ее обитатель останется навсегда номадом если только цивилизации, как и жизнь, обладающая даром могучего приспособления, не найдет возможности пробраться и сюда, все покоряя и все превращая своею силой и умением.
Когда я вернулся из своей прогулки, фантазия уже ослабевала; гости видимо уже уставали. Истребитель Львов со своею прекрасною дочерью уже сидели молча, а Ибн-Салах, как и большинство стариков, дремал, поклевывая носом. Увидя меня на возврате в круг, Ахарехеллен встал и что-то сказал молодежи, тоже сидевшей на песке, но неумолчно ворковавшей со своими голубками. Молодые девушки и юноши быстро вскочили, образовали двойной круг и завертелись так быстро как не кружились даже в начале фантазии, словно подгоняемые невидимою силой. По временам от избытка душевных волнений раздавались резкие крики в кругу плясавших, походившие на стон совы, которая отзывалась несколько раз в течение ночи недалеко от нашего становища. Но вот все слабее и слабее становилась пляска; круги плясавших разорвались, и гости начали расходиться по своим палаткам, посылая Ахарехеллену прощальные приветствия и пожелания доброй ночи. Красавица Афанеор прощалась со своими подругами, и я подметил нескромным взглядом как она сунула в руку молодому стройному Туарегу что-то завернутое в голубую материю.
Наученный Ибн-Салахом, проговорил и я спокойной ночи Истребителю Львов и его прекрасной дочери, и ушел в черный шатер, где нам приготовлены были одежды служившие постелью, и успокоился полный впечатлений только что окончившейся фантазии и того радостного чувства что понятно только путешественнику бывшему свидетелем одной из таких сцен которые никогда не забываются в жизни и остаются навсегда источником самых отрадных воспоминаний.
VIII.
Не долго прожил я среди Туарегов Сахары; мой кошелек был так скуден что мне нельзя было проникать дальше в Сахару, хотя под покровительством Ахарехеллена и пользуясь священным званием врача я мог бы легко дойти до самого Кано иди Тимбукто.
Много мне приходилось путешествовать, но до сих пор я не встречал народа который произвел бы на меня большее впечатление чем Туарега Сахары, которые поражали меня как своею выносливостью, своим естественным подбором, так и всеми этнографическими особенностями отличающими их ото всех других обитателей пустынь Старого Света. Туарег и Сахара мне теперь представляются, согласно рассказанной легенде, действительно созданными друг для друга и взаимно друг друга дополняющими.
Покидая страну Туарегов, их широкие гамада и пески, я должен был направляться в обратный путь. Из экскурсии по становищам детей пустыни я вернулся в Гадамес, откуда порешил пробираться к берегу северной Африки кратчайшим, хотя и не безопаснейшим путем. Несмотря на неудачную мою первую попытку пробраться в Сахару из Триполи, я решил сделать обратный путь из Гадамеса на Феццан и Триполи, если нельзя пройти прямо из Гадамеса на Триполи.
Старый Ибн-Салах устроил мне и это путешествие, прикомандировав меня к большому каравану шедшему из Гадамеса в Триполи.