Не буду описывать как я прощался с моим хозяином, как неподдельно было горе старого воробья пустыни которому я успел так понравиться, и с какою грустью расставался я с Гадамесом затерявшимся в песках и семьей Ибн-Салаха, унося с собой лишь одно воспоминание что и в Сахаре я нашел и оставил друзей, лучшее из воспоминаний путешественника, которым он может гордиться.
Ранним вечером наш караван выступал из Гадамеса по дороге на восток, провожаемый всеми жителями города. Более сотни верблюдов и пятидесяти человек составляли его, не считая трех моих животных, меня и Нгами, которого Ибн-Салах посылал со мной до самого Триполи. Верный негр стал мне так дорог что я не знал как благодарить Ибн-Салаха, потому что без такого преданного человека как Нгами я был бы пропащий человек среди огромного каравана. Не только проводником, но и переводчиком служил мой черный спутник (так как я ни слова не понимал по-берберски), а также конвойным, и слугой, и товарищем по путешествию, единственным человеком с которым я мог побеседовать на пути. Трудно было бы описать организацию нашего каравана готовившегося сделать переход в целые сотни верст по пустыне, потому что это было бы слишком не интересно; сказку только что ничего не было забыто, все было предусмотрено, все казалось предупрежденным. И воды в бурдюках, и съестных припасов, и оружия, всего было довольно; еще более было, по крайней мере с моей стороны, желания двигаться вперед, несмотря ни на какие препятствия. Но когда мы распрощались с Гадемесом, где я провел столько прекрасных дней и не испытал ни одного оскорбления, а видел лишь ласковый прием, приязнь и даже почет, когда я сказал последнее прости Ибн-Салаху, а Нгами плакал прощаясь с хозяином, я почувствовал себя совершенно одиноким в беспредельном просторе Сахары, и сердце у меня болезненно сжалось. Не будь возле меня верного Нгами, я был бы близок к отчаянию, что всегда бывает с человеком заброшенным судьбой туда где он чувствует себя совершенно предоставленным самому себе и вполне беззащитным против тысячей превратностей которые стерегут его на каждом шагу.
И риск предприятия, и грустные предчувствия что не суждено дойти до намеченной цели, и ряд ужасов и опасностей, все это рисуется одинокому путнику плетущемуся вслед за разношерстым караваном полудиких людей, которых видишь впервые и чьи намерения неизвестны. Куда и зачем ты идешь? подсказывал мне внутренний голос осторожности, воротись пока есть возможность. Иди смело вперед, не возвращайся, шептал другой голос, заставляющий путешественника и воина идти вперед не оглядываясь, ни над чем не задумываясь, хотя бы пред ним была сама смерть.
Два дня вслед за караваном тащились и мы с верным Нгами по Великой Пустыне, идя от Гадамеса на северо-восток. Кто не знает Востока, всех условий его жизни, отлившейся в известные формы много сот лет тому назад, всего склада его сложившегося веками естественным путем, тот не может понять всего того что заключается для жителя Востока и путешественника в слове караван.
Это одно слово, один этот звук переносит меня вольною мыслью далеко от родины под другое небо, под жгучее солнце Востока, и мне нераздельно представляются и пустыня, и миражи, и пальмы, и верблюд, и сам восточный человек двигающийся с караваном. "Как Ариосто заставляет своих средневековых героев сетовать об изобретении пороха, так точно и Дероглу, сказочный герой Турок, желал бы расплодить змей в мозгу того человека который принес в мир для истребления рыцарства этот черный порошок дьявола. Чем был порох для рыцарства, тем железные дороги и европейские пути сообщения будут для караванов на Востоке". Так говорит о значении каравана один из знатоков Востока, Вамбери. В караване, на самом деле, вылился весь Восток в одно и то же время дивно прекрасный, поэтический и апатичный, сонный, умирающий, теряющий всякое обаяние; без каравана нельзя представить себе и Востока, как моря без корабля, а пустыни без верблюда иди пальмы.
Длинною узкою вереницей тянется караван по беспредельной пустыне в безмолвной тишине, словно то двигаются тени, а не живые люди. Завернувшись в свои бурнусы и гандуры, поджав ноги иди подогнув колени, сидят согбенные белые фигуры на горбах дромадеров; "ослабевшие поводья и все более понижающиеся голоса вожатых действуют усыпляющим образом на животных, сгибающих склоненную голову к земле. Удары мозолистых копыт то по мелкому песку, то по хрящеватой почве глухо отдаются в темной дали". Только изредка проносятся над засылающим караваном гортанные крики того или другого погонщика, крепкое словцо обращенное к верблюду, или безобразный стон вырвавшийся из многострадальной груди несчастного животного, а лотом опять все тихо, мертво... Лишь как-то уныло и монотонно звучат медные колокольчики которыми обвешана шея животного для того чтобы придать ему бодрость и, повидимому, располагающая их наоборот скорее к дремоте.
"Поспешность есть привычка дьявола", думает сын Востока, и спокойно, не считая времени, качается на своем верблюде целые недели и месяцы, погрузясь в свою ни с чем несравнимую апатию, в которой он проводит добрую часть своей и без того растительной жизни. "Белая или черная собака все-таки собака, скоро или тихо поедешь все-таки приедешь, если то будет угодно Аллаху", вот обращик рассуждений восточного человека, но не Туарега пустыни, умеющего ценить время.
Вскоре по выходе из Гадамеса нас застигла песчаная буря, одна из тех которые так часто бывают в Сахаре, в великой области дюн, служа главнейшею причиной и образования этих последних. Хотя и не впервые испытывал я самум, уже виденный на пути в Гадамес, но картина последней бури была так ужасна и непривычна при виде бедствующего большого каравана что я не желал бы ее повторения.
Еще до вечера с юго-востока начался довольно сильный ветер, который грозил скоро превратиться в страшную бурю. Голубое как индиго, прозрачное как воздух, небо Сахары потемнело, словно грязный, пыльный покров или туман лег на эту чудную блестящую лазурь. Будто следуя за этою грязною пеленой с розовато-багровыми отсветами, ветер все усиливался до того что с силой рвал покрывала, спущенные у нас на лицо, и развевал по воздуху наши плащи и гандуры; мешки с водой сделалась заметно менее и легче, благодаря усиленному испарению. Верблюды наши как-то неровно ступали по твердой, засохшей, истрескавшейся известковой почве, издававшей металлические звуки, словно усиливаемые консонирующими порывами ветра.
К вечеру, когда мы остановились на ночлег и развьючили наших животных, дальнейшее путешествие было бы невозможно, ибо с юго-востока неслись уже такие массы песку что приходилось опасаться как бы не заблудиться в песчаном хаосе наполнившем дотоле прозрачный воздух пустыни, а ветер уже настолько был силен что не позволял нам поставить палаток, вырывая их у нас прямо из рук. Эту ночь нам пришлось провести без шатров, под одним покровом грязно-серого или свинцово-черного неба, под песчаным дождем, несшимся с ужасающею силой на северо-запад, сметая все на пути. Глядя на эту страшную массу летучего песку, можно было понять образование дюн Сахары, этих масс нагроможденного песку, форма коих обусловливается как направлением господствующих ветров, так и рельефом местности, подчиняясь разумеется еще физическим условиям статики и динамики сыпучих тел, поставленных под влияние таких случайных моментов какими сопровождается награмождение песку во время сильных бурь.