Эта ночь в пустыне была одна из самых ужасных пережитых мною во время моих путешествий. Ясно я понимал действительную возможность быть засыпанным песками и чувствовал себя вполне беззащитным, игрушкой в руках могучей стихии. Верблюды наши, словно чувствуя беду, несмотря на заросли альфы и дрина, лакомых растений покрывавших обильно гамада, не шли на пастбище, а легли там где их разгрузили, около своих грузов и хозяев, тогда как их вожаки, спрятавшись за тюки, поставленные против бури, закрывшись в свои гандуры, в каком-то тупом оцепенении полулежали или полусидели, питаясь слабою надеждой что всему на свете, а следовательно и буре бывает конец. Человек в самом страшном положении, среди отчаянных обстоятельств, все-таки льстит себя надеждой; эта последняя, как благодетельная фея, поддерживает его радужные, часто не сбыточные грезы и мечты, а тем самым нередко спасает уже совсем ослабевший организм от конечной апатии и отчаяния за которыми обыкновенно следует смерть.
Укутавшись с годовой в свой плащ, стараясь прикрыться от песку, прорывавшегося в рот, глаза, нос и уши, не то в тупой надежде, не то в полусознательном состоянии, близком к кошмару, но не к нирване, потому что хотя и тупо, а бытие все-таки ощущается, я просидел или пролежал всю ночь. Около полуночи началась гроза, и вся пустыня наполнилась грохотом и гулом, словно от канонады тысячи орудий. Ужасны грозы в Сахаре; я никогда не мог и представить себе чтобы такая масса электричества была сокрыта в этом прозрачном как эфир воздухе, и мне поневоле приходила в голову смелая мысль что трение песку, несомого ветром с страшною силой, вызывает электрические токи в атмосфере, пронизанной песчаными частицами. Как и везде в природе, круговорот сил и движения всего лучше проявляется в грозах пустыни. Могучая статическая сила удерживающая частицы каменных пород в их связанном состоянии, разъединяется физическими агентами, теплотой, светом, движением воздуха, переменой температуры, влагой и рядом других условий, и порода рассыпается в лесок. Подъятый огромною потенциальною силой бури в массе, он несется по пустыне, развивая при трении частиц новые статические и потенциальные силы, могущие породить ту массу связанного электричества которое разражается во время гроз, так обыкновенных в Сахаре.
Страшна была эта ночь; к счастью для меня, но быть может к сожалению для читателя, я был в таком состоянии что теперь не могу передать во всей подробности пережитых ощущений той ночи, не могу живописать ночной песчаной бури с грозой в Сахаре всеми теми красками в каких она является пред глазами несчастного путника, не могущего и думать о сопротивлении стихийной силе, сокрушающей все на пути. В те долгие, казавшиеся вечностью часы хотелось бы не жить, не существовать, погрузиться в небытие, хотя бы исходом из него была незаметно подкравшаяся смерть.
Я лежал уткнув лицо в дорожный мешок, покрытый дважды обвитым плащем, а надо мною, как и надо всем распростертым караваном, проносились тучи песку, заряженного электричеством, озонический запах коего ощущался и в без того душной атмосфере; надо мною грохотали громы перекатывавшиеся с одного конца пустыни до другого, и гул их отдавался в металлически консонирующей почве, на которой в ужасе лежали трепещущие путники; свист бури и шум несущегося леску наполнял всю атмосферу тысячами звуков, не передаваемых никакою гаммой и которым в унисон грохотали громы и стонала пустыня, потрясенная страшным космическим явлением.
Я не пытался приподнять голову чтобы посмотреть на невольных спутников своего несчастия; в те минуты и часы каждый заботился только о себе, не зная и не желая знать что делается с его ближайшим соседом, хотя бы то был брат, сын или отец... Только порой, когда казалось стихали громы, на время молчала буря и шум несущегося песку переходил в легкий шелест словно листьев дремучего леса, слегка колышущихся в ночной тишине, и природа словно отдыхала для того чтобы чрез несколько секунд забушевать с новою, ужасающею, удвоенною силой, мне казалось что я слышу и страшные стоны несчастных верблюдов, и полные отчаяния крики Арабов.
Хауэн аалейка я забба (помилуй нас Господи)! Мафишь фаида мин шан эльмухт абаттена (смерти не избежишь)! слышалось мне в этих воплях и стонах, которые как новом резали и без того трепетавшее измученное сердце.
Как я дожил до утра, не знаю, потому что из тупого оцепенения я перешел в крепкий сон под утро, когда немного утихла страшная ночная буря, когда начала успокоиваться потрясенная атмосфера и пустыня перестала стонать.
IX.
Когда я открыл глаза, разбуженный шумом копошившегося каравана, солнце уже выкатывалось на горизонте, обдавая пустыню и небо снопами пурпурового, огненного и золотисто-розового цвета, резко выделявшимися на голубом небосклоне; ветра как не бывало; воздух был чист, неподвижен и приятен, освеженный такою страшною вентиляцией; только далеко на северо-западном горизонте виднелась черная полоса и серовато-грязная пелена еще более оттенявшие прекрасный радужный цвет утреннего неба. То были остатки ночной бури, следы песчаных вихрей унесшихся далеко от нас с быстрокрылым ветром пролетевшим с юго-востока далеко на простор северных пустынь, в дюны Ерга за Гадамес.
-- Аллах архамту (Господь нас помиловал)! Нет бога кроме Бога и Магомет Пророк Его! отвечали на это благочестивые мусульмане.