-- Эль Хамди Лилляхи (Слава Богу)! слышалось опять, и нельзя было не повторять вслед за правоверными этих радостных слов, потому что мы избавились от страшной опасности; но сколько таких опасностей еще придется нам испытать и что нас ждет впереди, то было неизвестно. Избавясь от одной опасности мы, как беззаботные дети, не думая и не загадывая о будущем, уповая на то что все делается как угодно Богу, Иншаллах! снаряжались в дальнейший путь, и мой Нгами усердно грузил наших трех верблюдов.
Через час мы уже тронулись с места, где я думал остаться на веки погребенным в песке, бросив двух верблюдов нашего каравана, не вынесших ночной бури со всеми ее ужасами. Трупы этих животных остались в песке чтобы потом превратиться в выбеленные солнцем скелеты и служить вехами в пустыне, напоминая следующему путнику о том чтоб он молил Аллаха помиловать его от гибели являющейся на каждом шагу в пустыне.
Еще день мы шли благополучно к Триполи, и я с каждым днем и шагом радовался тому что наконец достигну заветной цели, но человек предполагает, а Бог располагает, и наш караван "не пошел по тропинке счастия", как говорят Арабы.
Желтоватые горы отрогов Нефгуза уже виднелись на горизонте зубчатою линией и до первого поселения Триполи оставалось всего два дня пути как нас остановили Туареги. Я никогда не забуду этой последней встречи с полудикими сынами пустыни, которых и не предполагал встретить в пределах Триполи, что объясняется разве волнениями начавшими охватывать туземцев вообще при вести об успехах Махди.
Дело было под вечер; караван наш шел последний час перед ночлегом медленно и растягиваясь длинною вереницей; верблюды мерно топали своими широкими мозолистыми подошвами по твердой почве и уныло позванивая своими колокольцами. Путь наш лежал по местности довольно пересеченной; небольшие возвышения мешали нам видеть дорогу на большом протяжении. На одном повороте мы заметили что верблюды наши стали настораживаться, а передовые каравана засуетились. Вожак наш передавал какие-то предостерегательные сигналы; весь караван как-то вскопошился, мой верный Нгами подогнал своего верблюда и промчался вперед узнать в чем дело.
Видя что все члены нашего каравана приготовляют свое оружие, я тоже отвязал от седла свою берданку, мотавшуюся в кожаном мешке у бока, и зарядил на все оба револьвера. Чрез несколько минут вернувшийся Нгами сообщил что нас ждут Туареги, которые, вероятно, думают сделать нападение на наш караван. По всем данным то были Туареги пришедшие из Сахары чтоб ограбить караван, а потом бежать в недосягаемую глубь Великой Пустыни. Нам предстояло поэтому несомненно вступить в бой.
Не столько от страха сколько от неожиданности и быстроты овладевшего впечатления, сердце у меня сжалось когда пронесся по каравану призыв к битве с грозой Сахары, Туарегами, не умеющими щадить сопротивляющихся. Врага еще не было видно в тылу каравана, где находились мы с Нгами, но десятки ружей уже были наготове встретить неприятеля. Верблюды, словно сочувствуя своим хозяевам, не растягивались больше, а кучились, стягивая наши боевые силы из узкой цепи к центру в каре, в котором мы легче могли дать отпор даже сильнейшему врагу. Замечалось что-то сериозное в этих смуглых лицах, прикрытых со лба гандурами закутывавшими плечи и голову вместе со всем туловищем; но увы! гораздо более было трусливых и оробевших чем храбрых и решительных лиц, и я уже по первому приготовлению к бою понял что нам не выдержать нападения таких храбрых воителей как Туареги если они поведут его настойчиво и энергично, а тем более в значительных силах. Съежась в кучу, все как-то нервно суетились, оправляли оружие, старались выйти из боевой передовой линии и спрятаться ближе к центру за спины своих товарищей; эти беспрестанные перемещения обусловили то что мы с Нгами, находясь доселе в тылу каравана, теперь очутились впереди словно застрельщики.
Но вот появились и враги. Сердце сжалось еще более, поводья опустились сами собой, руки судорожно сжали приклад берданки, взор как-то невольно остановился и замер на строе всадников на верблюдах, выдвигавшемся из-за возвышенности. Длинные копья стояли над этою голубою кучкой людей прикрывшихся своими щитами и сверкавших острыми саблями уже обнаженными наголо; первое впечатление было поразительное, и я не мог не отдаться чувству легкого страха, особенно при виде трусливых товарищей прятавшихся один за другого. Я ждал дикой атаки Туарегов, готовясь разделить участь Дюпере и Флаттерса, изрубленных сынами пустыни. Но Туареги остановились, стояли и мы; обе стороны чего-то ждали, словно ни одна не желала начинать бой.
Храбрый Юсуф, вожак нашего каравана, седой старик с огненными черными очами сверкавшими гневом, выехал из нашей жавшейся кучи и помчался прямо на Туарегов с обнаженным ятаганом в руках. Размахивая оружием, он что-то исступленно кричал; я не знаю был ли то призыв к битве или условия сдачи и мира: то и другое было одинаково возможно.
Но вот Туареги с диким гиком бросились на Юсуфа; сверкнули из-за темных щитов их острые сабли, заколыхались в воздухе их длинные лики с зазубринами при остреях, и наш вожак поспешно отступил к строю своих, умоляя встретить врага хорошим отпором.