Инстинкт самосохранения заговорил и в нашей кучке испуганных и растерявшихся купцов; вслед за моим выстрелом раздалось еще пять-шесть с нашей стороны; вслед за этим послышались два-три ответные, короткие как хлопанье бича. Мы со Нгами, находясь на правом фланге каравана, ближайшем ко врагам, успели вслед за залпами сделать еще по три выстрела, ожидая уже страшной атаки Туарегов опустивших копья. Раз допустив грозных воителей до возможности действовать холодным оружием, мы тем самым обрекли бы себя на верное поражение по тому что у нас было мало сабель и всего три копья; противиться же Туарегам, разрубавшим, по словам Арабов, пополам человека своими тяжелыми мечами, было во всяком случае невозможно оробевшим купцам. И в то время когда все наше спасение заключалось в быстром и метком огне, мы бездействовали, храбро выставив свои ружья по направлению врагов. Дожидаясь уже всего худшего перестали отстреливаться и мы со Нгами, держа наготове свои револьверы.
Но не успел рассеяться дым нашего залпа как Туареги из бешеной дикой атаки перешли в отступление, повернув своих верблюдов, и Нгами сбоем зорким глазом заметил что двое из наших врагов уже не сидели, а полулежали на седлах прикрывшись своими щитами; очевидно то были раненые.
К удивлению моему Туареги отступали все далее и вовсе не с намерением начать издали новую атаку, а словно сознавая себя побежденными; пораженные ли нашим сопротивлением, на что они видимо не рассчитывали, или видя превосходство нашего оружия выбившего уже из строя двух товарищей, они не повторяли атаки. Отойдя сотни на две, на три шагов, они вдруг остановились и начали оттуда посылать в наш караван выстрел за выстрелом, а в промежутках между ними длинные деревянные стрелы с металлическими наконечниками. Слезши с верблюдов и полуприкрывшись тюками, мы начали также ответную перестрелку, хотя видимо без большого успеха; я видел даже что мой сосед, тунисский купец частенько постреливал холостыми зарядами, так как свинцу у него не оказалось вовсе; много было шуму, много дыму, много страху, но толку не было никакого.
Часа полтора или два продолжалась эта перестрелка, во время которой у нас были убиты три верблюда и ранено шесть; из людей пострадали пятеро; шальная пуля задела и меня в кисть левой руки, вырвав небольшой кусок мяса и кожи; у моего Нгами был прострелен мех с водой, за что он и проклинал Туарегов. До самой темноты перестреливались мы, и даже когда спустилась ночь на землю, долго еще свистали длинные стрелы Туарегов, из которых одна ударилась в седло моего верблюда. Потом Туареги куда-то скрылись и запропала, а мы заночевали на поле этой комичной битвы.
Всю ночь мы ожидали нападения и не смыкали глаз; двое из храбрейших, в том числе и мой Нгами, ходили на рекогносцировку и вернулись с известием что вблизи нет Туарегов, хотя своими зоркими глазами они и примечали багровые отсветы между холмами, указывавшие на то что враги наши отдыхали неподалеку от нас. Странно и смешно было видеть многих из храбрецов нашего каравана дрожавших как осиновый лист и моливших Аллаха чтоб он избавил их от рук этих "проклятых дьяволов".
Молитвы их были услышаны; мы провели ночь спокойно. Всех храбрее оказались мой Нгами, да вожак каравана Юсуф, которые ободряли большинство упавших духом торговцев, не желавших идти далее вперед и подвергаться дальнейшим опасностям, и всю ночь спорили то с тем, то с другим с оживленными жестами. Понадеявшись на бодрость своего Нгами, я прилег отдохнуть от треволнений дня и проспал благополучно до утра, хотя и во сне мне представлялись Туареги готовившиеся перерубить наш сонный караван, воспользовавшись его оплошностью.
Когда я проснулся, караван наш был на ногах и собирался в путь, но, увы! обратный. Трусливые торгаши даже после комичной победы над оказавшимися не менее робкими Туарегами, видя кровь струившуюся из ран своих товарищей, постыдно бежали от побежденных, сами не зная для чего, боясь сделать лишний выстрел или обнажить сабли, которые, впрочем, они носили кажется больше для виду. Пика Туарега и его меч испугали несколько десятков хорошо вооруженных людей, и наш караван с позором бежал в Гадамес. Разумеется нам с Нгами при всем нашем желании нельзя было одним продолжать путь вперед, хотя мы сгоряча и хотели сделать это чтобы показать пример купцам и увлечь их за собою, но когда и нетрусливый Юсуф стал отговаривать нас от этого рискованного предприятия, мы послушались голоса благоразумия и остались с караваном, проклиная трусость спутников и оплакивая вторую попытку пройти чрез Триполи. Чрез полчаса мы уже возвращались по старому пути в Гадамес.
Грустен был этот обратный путь, но я не буду описывать его, потому что он мне казался погребальным шествием, и не раз краска стыда выступала на моих загоревших щеках при одной мысли о том что мы бежим. Прошли мы и мимо верблюдов недавно покинутых мертвыми на месте нашего ночлега; над ними уже усердно работали коршуны пустыни успевшие вскрыть полости животных и выклевать внутренности, как и впавшие глаза. Отвратительное, страшное зрелище для того кто еще должен путешествовать по пустыне!
Не скажу чтобы мы победоносно вступили в Гадамес, где нас встречали сперва с недоумением, потом с укоризной, а наконец, узнав в чем дело, как героев победителей страшных Туарегов. Ибн-Салах обрадовался как отец увидав меня невредимым, потому что небольшая моя контузия не могла идти в счет когда нам всем угрожала лютая смерть. Добрый старик, перевязывая мою рану душистыми целебными травами, согласно моему указанию, проклинал от души "дьяволов пустыни" и называл постыдных трусов нашего каравана героями и победителями, как и другие Гадамесцы. О как зло, я думаю, надсмеялся над нами Истребитель Львов и даже его прекрасная дочь, узнав о важности нашей победы? Все Гадамесы негодовали на то что чуждые Туареги осмелились придти в земли опекаемые Ахарехелленом. Храбрый вождь на этот раз прозевал, вероятно загулявшись на фантазии под ласками своей любимой дочери.
Через два дня старый Ибн-Салах снарядил меня с новым небольшим караваном уже прямо в Алжир через дюны Ерга к Эль-Уэду, передовому посту Французов, послав со мною по прежнему верного Нгами и младшего из своих сыновей, настоящего потомка Гарамантов, красивого юношу, прозванного Гадамесцами Абиод (белый) за его белое лицо, темноголубые глаза и светлокаштановые волосы.