X.
Через двенадцать суток трудного пути по песчаному морю Ерга, испытав всевозможные лишения, и в том числе песчаную бурю, причинившую мне пузырчатое воспаление глаз, благодаря которому я должен был восемь дней ехать с завязанными глазами в приятной переспективе если не потерять совсем, то попортить свое зрение навсегда, наш караван прибыл в Эль-Уэд, небольшой алжирский городок, выдвинувшийся далеко в пески Ерга, где я нашел и ласковый прием, и помощь со стороны приветливых Французов, заставивших меня позабыть и о широком славянском гостеприимстве.
Тут я прощался с Сахарой и своими последними друзьями, достойным Нгами и Абиодом.
Я уходил из Сахары в Европу, унося с собой целый запас впечатлений, о разнообразии которых я доселе и не грезил, смотря на область Великой Пустыни сквозь очки жидких учебников географий, трактующих о ней как об океане песков, где живут какие-то Туареги, носятся одни смерчи, а из животных водятся лишь верблюды.
В ней я видал не одни пески, да оазисы, а остатки древней культуры, колоссальных гидравлических сооружений, древность которых восходит чуть не до каменного века, не говоря уже об остатках времен Карфагенян, Нумидийцев, Гарамантов и Римлян; в пустыне же я видал бодрый живой народ Туарегов царящих в Сахаре, наблюдал смесь народностей идущих с Алжира, Туниса и Марокко во глубь Великой Пустыни, чередуясь с черными Судана и Гвинеи; в Сахаре я видал земледелие, садоводство рядом с пастбищами номадов, видел целые города полные своеобразной культуры, видел многочисленные караваны и остатки еще недавнего прошлого величия.
Отныне для меня Сахара не синоним моря жгучих песков где нет ничего более, где бесконечность царит над пустотой и отсутствием всякой жизни, а страна своеобразной культуры, которая может быть названа одним словом: страной Туарегов.
В последнюю ночь проведенную в Бискре, где кончается пустыня, долго в ночной тиши сидя на террасе приютившего меня дома, я глядел в необозримую даль пустыни, посеребренной лучами высоко стоявшей над горизонтом луны. Меня уже не страшила бесконечность как в то время когда я впервые пускался от Бискры чрез Тугурт и Уарглу, ворота пустыни, в необозримую ширь Сахары; теперь хотя я прошел лишь ничтожную часть пустыни, она казалось была уже мне так знакома что я не побоялся бы провести целые месяцы в ее просторе и пересечь ее дюны и гамада, горы и оазисы в таком бы то ни было направлении. Мне знакома и близка была эта необъятная серебрящаяся манящая к себе даль, этот сливающийся с голубым небом горизонт песков за которым я знал по порядку идут Эль-Уэд, Тугурт, Чаргла, Аин, Тайба и наконец тихий Гадамес, а за ним дюны Эйдене и т. д.
-- Мир тебе, Аллах селлакум, невольно припомнились мне слова арабского изречения, -- тихий, но гостеприимный Гадамес, и тебе, добрый Ибн-Салах! Да будет благословение Пророка которого ты так чтишь над домом твоим, твоими чадами, домочадцами, рабами, стадами и верблюдами, над твоими пальмами, колодцами и всеми "тропинками пути твоего"! Пусть также будут счастливы твои последние дни как час благословенный Аллахом, безмятежны как пустыня спящая в ночной тиши и гладки как вода глубокого колодца затерявшегося в песках!
Серебристый диск луны стал пред моими глазами... Афанеор! припомнилось мне, и вся поэзия пустыни овладела мною при одном воспоминании этого имени. Название полной луны во всем ее блеске и вместе с тем имя первой красавицы Сахары, это не простая случайность, и я уверен что Туареги, поклонники неба и его неземной красоты, не случайно назвали прекрасную дочь Истребителя Львов именем красивейшего из светил голубого неба Сахары.
Афанеор, Афанеор! И мне припомнилась до мельчайших подробностей вся моя жизнь среди Туарегов Великой Пустыни, все встречи с этими сынами свободы и песков: и первый визит Татрит-тан-Туфата среди песчаных дюн Ерга, и таинственное появление его в полночный час в пальмовом лесу Гадамесского оазиса, и фантазия Ахарехеллена, и последняя встреча с сынами пустыни, все припомнилось мне...