С чувством понятным только этнографу, я слушал живую страничку из истории рабства, доныне еще процветающего в Средней Африке и Судане. Свободолюбивый, гуманный, всосавший понятие о равенстве с молоком матери, Туарег в Сахаре поддерживает рабство; чрез его руки проходит ежегодно не одна сотня черных рабов, идущих с берегов Нигера а таинственного озера Цад. Часто Туареги, в особенности горцы, делают даже набеги на пограничные оседлые эфиопские племена, откуда захватывают черных рабов и влекут их за собой в пустыню, где сбывают свой живой товар в промышленных и торговых центрах Сахары, в роде Рата, Тимассинина, Иделеса, Ин-Салаха или Гадамеса.
-- Что же братья твои не мстят грабителям Туарегам, которые врываются в самые домы ваши и крадут вас как овец из среды родных и друзей? спросил я сильно задумавшегося Нгами, у которого на глазах навертывались слезы.
-- Где же нам справиться с кровожадными хищниками! отвечал он. -- Ударом сабли Туарег может рассечь противника с головы до пояса или перерубить пополам; на одном копье своем он в силах насадить двух-трех наших мирных воителей. Нет, не нам, благородный господин, воевать с Туарегами, когда сам Алдах отдал нас им в обиду.
Рассказ старого Нгами сильно подействовал на меня, и весь вопрос о рабстве со всеми его деталями встал пред моими умственными очами. Давно уже, казалось, мир освободился от рабства; благородные Беккер и Гордон (Недавно погибший герой Хартума.) уничтожили его даже в дебрях Судана, и только в Сахаре, да в Средней Африке, да кое-где еще негласно на Востоке покупка и продажа живого товара идет ходко, потому что тут еще не властна рука Европейца. Федерация Конго в центре Африки и благородные усилия Французов проникнуть чрез Сахару в Сенегамбию и к Нигеру должны положить предел этой позорящей мир торговле. Разумеется, не скоро еще человечество дождется Транссахарской железной дороги, на один проект коей Франция потратила столько сил и золота; быть может и не суждено никогда будет соединить Алжир с Сенегамбией или Нигером, но все-таки подвигающаяся по этой реке с юга, а из Алжира и Туниса с севера цивилизация должна искоренить рабство и в Сахаре, чего бы то ни стоило, как она искоренила его в других местах.
Более часу проболтали мы с Нгами на вершине дюны и не заметили как заалел восток, а зубчатая линия дюн на горизонте засверкала пурпуром и огнем. Тень начала сбегать с лица спящей пустыни и как бы расплылась в чистом воздухе Сахары, одной из чистейших атмосфер в мире. Я спустился с Нгами к своему становищу и часика полтора соснул на разостланном плаще, уже не думая ни о скорпионах, ни о змеях, которые бежали при наступлении утра в свои норы, как исчадия мрака при победе света.
Скоро разбудил меня старый вожак, уже снарядивший верблюдов в поход, и мы двинулись к Гадамесу, не глотнув ни одной капли воды, потому что испортившеюся вонючею жидкостию можно было скорее вызвать рвоту чем утолить жажду. Без воды, разумеется, и не елось вовсе потому что ничем не промоченное горло неохотно принимало сухие лепешки или финики, да сушеное мясо, которыми угощал Ибн-Садах. Часа через три или четыре пути мы должны были достигнуть какого-то небольшого колодца, где наш вожатый надеялся найти воды, по крайней мере для людей; наши бедные животные не пили уже шесть дней.
IV.
Второй день шли мы по раскаленной пустыне, закрывшись от ужасающей жары огромными соломенными шляпами, аршина полтора в диаметре, которые запасливый Ибн-Салах прихватил с собою. Но ни шляпа, ни белые покрышки, ни темные двойные консервы, не спасали меня от тех интенсивных мучений которые производит продолжительное лишение свежей воды. Маленький источник Хасси-эль-Кведиль (Старый источник.) только раздразнил жажду, не удовлетворив ее вполне, и я уже чувствовал что меня не хватит еще на два дня такого путешествия; вся привычка моя к переходам в пустыне не спасала от страданий, которые можно сравнить разве только с тем ощущением какое испытывает человек сидящий на полке жарко истопленной бани.
В голове стучит невыносимо, глаза невольно закрываются от страшного света царящего вокруг, и в них проходит что-то яркое зеленое, голубое, перемешанное с кричащими красным и пурпуровым цветами; словно в волшебном калейдоскопе, в закрытом судорожно глазу ежеминутно меняются цвета в различных сочетаниях, но всегда в таких дисгармонических, режущих и кричащих что эти мнимые цветовые ощущения оказываются одною из самых ужасающих пыток. Губы давно уже сухи и растрескались; кожа стала темно-медно-красного цвета с эритематозною высыпью; дыхание горячо и обдает лихорадочным огнем, сердце работает вяло и вместе с тем ускоренно, как у человека которому не хватает воздуха для дыхания; желудок уже два дня почти пуст, но ничего и не требует; все мысли, все помышления направлены к одной воде которою хотелось бы залить и снаружи, и внутри палящий жар; организм высыхая требует воды для того чтобы разжидить сгущающуюся кровь. Тяжелые кошмары на яву и какие-то странные видения отягощают мозг переполненный кровью; едешь не сознавая себя, в каком-то одурении, которое кажется обусловливается отчасти балансированием на верблюде, вызывающем приладки морской 'болезни, и тем ужасающим запахом который неразлучен с верблюдом долго не получавшим воды. Такое путешествие составляет действительно, по меткому выражению арабской пословицы, часть ада, хуже которого не может быть сама смерть.
-- Скоро, скоро, мой господин, будет конец пустыне, утешает Ибн-Салах, еще бодрящийся на своем изнемогающем верблюде, -- скоро адхалиб Москов (Русский врач.) будет в Гадамесе в доме его слуги, где будет рада ему даже последняя собака.