Но все эти утешения, не подкрепляемые ничем существенным, несмотря на всю свою силу и красноречие, не могли вывести меня из того отупения из которого можно перейти легко в вечный сон. Тихою рысцей, словно в погребальном шествии, мы двигались по земле почти лишенной песчаных отложений, по той огромной рытвине которая вырыта ветрами метров на 10-15 глубины и ограничена огромными гурами, как стенами, кое-где достигающими двадцати метров вышины. Эти каменные громады состоят из гипса, покрытого зеленоватым мергелем и представляющего тот материал из которого образуются дюны Сахары. Распадающиеся в песок от атмосферических влияний скалы местами во множестве наполняют поверхность великой пустыни, -- вот тот источник благодаря которому в Сахаре всегда имеется масса свободного летучего песку: сильными кружащимися ветрами он сбивается легко в самые разнообразные формы около основного ядра, будь то небольшая неровность почвы, камень или даже кустик степного растения. Также выветриваются и выносятся ветрами огромные площади из гипсовых, известняковых и мергелевых пород, называемые гамада. Оазис лежащий в долине или скорее рытвине описанной выше, стены которой состоят из выветрившихся пород, обречен на верную гибель; пески со всех сторон, приближаясь с каждым годом, засылают древнюю столицу Гарамантов, и я думаю что двух-трех столетий будет достаточно для того чтоб оазис Гадамеса если не исчез с лица земли, то по крайней мере захирел как и другие полуисчезнувшие оазисы Сахары.
К вечеру, после страшно утомительного перехода по открытой, совершенно выжженной местности, лишенной не только травы, но даже и признаков растительности, мы дошли до пальмового леса в котором тонет Гадамес; до города было еще довольно далеко, а потому мы расположились на ночлег под купами финиковых пальм, около глубокого колодца с прекрасною водой.
Кто испытал жажду, тот может себе представить что ощущает путник после стольких лишений, добравшись до воды... В эти минуты человек способен забыть все и отдаться только животной, но вместе с тем насущной потребности. Даже верблюды, еле передвигавшие ноги, почуяв воду, ускорили в последнее время свой шаг и столпились около колодца в ожидании наполнения своих бездонных желудков прохладною влагой и освежения ею после шестидневной жажды. Но и люди, и животные могли бы только стоять у колодца, не имея возможности добраться до воды, которая находилась на глубине 4-5 сажен.
Только в Сахаре изо всех пустынь мира имеются такие прекрасные артезианские колодцы, которые свидетельствуют, с одной стороны, о высокой степени цивилизации древних обитателей Сахары, за много веков ранее додумавшихся до изобретения сделанного потом в Артуа, а с другой, о страшной нужде острящей разум. Во всей области великой пустыни почти нет живой текучей воды, если не считать небольших ручейков текущих после тропических дождей в уади и немногих небольших озер имеющих постоянное сообщение с подпочвенною влагой; а потому надобно было копать и копать почву чтобы добыть из нее воду. Тысячи колодцев рассеянных по лицу великой пустыни, иногда поражающих своим устройством в роде галерейных колодцев с подземными ходами и сообщающимися протоками, доказывают что Сахара не абсолютно лишена воды, и где ни копайся в ней, везде найдешь воду, хотя бы для того понадобилось прорыть 5-10 промежуточных слоев пока докопаешься до водоносного, иногда лежащего в глубине на десятки сажен.
Старый Ибн-Садах снял со своего мехари кожаное ведро с длинною веревкой и вскоре извлек из колодца первую порцию воды, которую и поднес мне.
Блаженные минуты удовлетворения ужасной жизненной потребности которая при неудовлетворении может грозить всем, даже смертью! Если позволено будет привести здесь слова человека умеющего ценить воду, мы скажем стихами арабского поэта. "Крепче, слаще и горячее прильнет своими запекшимися устами путник, истомленный жаждой в пустыне, к меху с чистою водой, чем самый пламенный юноша к гранатовым губкам своей возлюбленной: то поцелуй страсти, тогда как другой -- лобзание жизни". Гафиз мог воспевать искрометное вино в самых поэтических формах, но все-таки его похвалы вину уступают тому пылкому горячему песнопению с которым арабский поэт обращается к воде источника пустыни. "Тебе, чудная влага, животворящая мир, я посвящаю свою песнь, говорит он. Пусть другие поют красоту чернооких гурий, прелесть садов падишаха, красоту неба и земли, но мой стих понесется к воде -- этой кристальной серебристой влаге, лучше которой нет ничего на земле... И солнце, и звезды, и луна, и золото, и серебро, и драгоценные камни сверкают в твоих трепещущих струях, но жизнь которую ты разливаешь в жилах жаждущего человека, дороже и золота, и драгоценных камней. Хвала Богу создавшему воду -- лучшее украшение мира..." Утолив наконец свою нестерпимую жажду и умыв свои пылающие лица, мы преобразились совершенно; наш дотоле шедший в мертвом молчании караван вдруг оживился, и мы весело разбили свое становище под вырезными купами пальм Гадамеса. Эта первая ночь проведенная в оазисе великой Сахары оставила во мне такое глубокое впечатление что живость его не утратилась доселе, и часто воспоминание о тихой майской ночи пережитой в Гадамесском лесу заставляет меня переживать снова те сладостные часы которые могут быть причислены к лучшим моментам моей скитальческой жизни.
Черная палатка Ибн-Салаха разбита, под нами постланы плащи на жидкой зеленой травке, казавшейся изумрудною после сероватой и зеленоватопелельной растительности в пустыни. Верблюды наши, пофыркивая от наслаждения, пощипывают сладкие злаки, в то время как их хозяева занялись около костерка, весело вспыхнувшего из ветвей тамариска и засохших пальмовых ваий. После хорошей воды вкусными показались нам и финики, и кусочки сушеного мяса, слегка прикопченые на огоньке Ибн-Салахом, и то что он называл хлебом, похожее на окаменелость подобную пирогу Обломовского Антошки. Даже грустный дотоле Нгами начал веселую песню, но она мне казалась не звуком человеческого голоса, а каким-то завыванием дикого зверя, порой переходившим в отвратительное кошачье мяукание и какие-то неподражаемые гортанные октавы.
-- О чем ты поешь, Нгами? спросил я его, чтобы прекратить это пение, расстраивавшее нервы и нарушавшее покой ночной тишины.
-- Я пою песню родного Кано с которою братья мои встречают обильную жатву и благодатные дожди, отвечал Негр, и продолжал свое дикое нестройное пение, гармонировавшее только со стонами верблюдов, да выкрикиванием ослов, слышавшимся где-то неподалеку. Безобразный концерт составленный из таких виртуозов как мехари, сахарские ослики и Нгами не шел к дивной обстановке в которой мы очутились словно чудом после стольких ночевок среди песчаного моря дюн Ерга.
Кто не видал пальмового леса, тому трудно представить себе все его великолепие. Прекрасен наш сосновый северный лес, опушенный седым мхом, своею дикою суровою прелестью, своим таинственным полумраком, тихим немолчным говором; прекрасен и южный лиственный лес, где кудрявые дубы и буки, перемешанные с каштанами, вязами и орешниками, обвиваются диким хмелем, лающем и повиликой и заростают тысячами мелких растений (на горах Атласа я видел лучшие из лесов последнего рода); но есть своеобразная, неподдающаяся описанию прелесть и в пальмовом лесу оазисов Африканской пустыни. Я не могу себе представить восточного ландшафта без финиковой пальмы. Еслибы спросили меня чем характеризуется пустыня помимо песков и безграничного кругозора, ответил бы: пальмой, верблюдом и страусом ила заменяющим его другим пернатым бегуном.