Высокий, стройный, гибкий финик со своим роскошным венцом перистых листьев, это лучшее произведение Северной Африки, и не мудрено что все восточные поэты посвятили ему свои песнопения. Только с гибкою пальмой сын Востока сравнивает стройный стан своей красавицы, для которого он не находит лучшего сравнения. Пальмовый лес в несколько десятков тысяч деревьев, как над Гадамесом, монет заставить трепетать от восторга самое каменное сердце, человека самого неспособного восторгаться.
Эта чудная колоннада из тончайших колонн, подобных которым нет даже в Альгамбре, под капителью перистых кров, вырисовывающихся кружевами на темноголубом небе, эта свежесть и сырой аромат леса которым упивается путник после сухого недвижного воздуха пустыни, эта жизнь и движение разлитые вокруг, все это после безмолвия и однообразия песков составляет такой поражающий контраст что никакое сравнение не идет с языка. Быть может, среди цветущей долины пальмовый лес и не был так прекрасен, но за то среди унылых монотонных песков или каменных площадей, крытых пучками полувысохшей солончаковой травы, он представляет настоящий рай, уже и потому что в тени его таятся колодцы или ручейки, манящие путника издалека колыхающимися пальмами. Я не помню кто сравнил впечатление производимое пальмовым лесом с тем впечатлением которое выносишь из Альгамбры, где целый лес колонн подобен рядам стройных пальм подымающихся из песков; но я не сделал бы такого сравнения. Прекрасны бесспорно колоннады времен Оммеядов, но далеко им до живой колоннады пальмового леса; там мертвый камень, искусством возведенный на степень так сказать "дышащего, говорящего" камня, а здесь сама природа, сама жизнь дышащая, трепещущая, творящая, а не творимая.
Тихо и торжественно было и на небе и на земле, весь оазис спал безмятежным сном, погрузившись в дымку поднявшуюся от земли и окутавшую пальмовый лес до перистых его крон; только какая-то неспокойная птичка мелодично чирикала на верху финика, где было ее гнездо, да стрекотала неумолчно докучливая цикада, воспетая еще Гомером. Я лежал на траве, вперив свой взор в голубое небо с яркими созвездиями блиставшими над головой, ни о чем не думая, ни о чем не мечтая, погрузившись в упоение чудною ночью. Не спал еще Ибн-Салах, отбывая по обыкновению первую ночную смену вместе со мною, часто добровольно не спавшим целые ночи. Пожевывая комочек табаку, он сидел скрестя ноги на своей гандуре ( Гандура -- род плаща употребляемого алжирскими Арабами.) и, покачиваясь всем своим туловищем, что-то бормотал про себя. Время от времени я бросал невольно взор в сторону своего вожака, который казался не особенно спокойным и все как будто прислушивался. Глядя на него, стал прислушиваться и я. Вдали раздавался мягкий топот как бы от мозолистых ног несущегося рысцей верблюда.
Не прошло и пяти минут после того как по дороге из пустыни во мраке показался огромный бегущий архелаам со всадником, который стремился прямо на нас. Длинное копье со щитом, атлетическая фигура и плащ наброшенный на плеча незнакомца, позволяли признать в нем Туарега.
Саженях в пяти-шести верблюд со всадником остановился как вкопаный. Я приподнялся и пошел на встречу пришельцу с приветствиями и приглашениями присесть к нашему костру. Предо мною был Татрит-тан-Туфат, "Утренняя Звезда", таинственный всадник уже являвшийся нам раз на пути точно также в полуночный час на своем быстроногом мехари так же со щитом, копьем, длинною саблей на боку, также закутанный в красном плаще.
Великан Туарег приложил руку ко лбу при моем приближении, склонил копье, а потом подал мне с верблюда большой пучек полувысохших душистых трав пустыни, произнося приветствие голосом звучащим ласково и любезно. Ибн-Салах отвечал что-то за меня на языке таргви. На приглашение мое, переданное Туарегу, Татрит-тан-Туфат ловко соскочил со своего верблюда и пошел к вашему костерку, неся с собою несколько кожаных мешков неразлучных с Туарегом. Насколько величественна была эта могучая фигура на мехари, настолько же непрезентабельною и даже комичною являлась она на земле. Переваливаясь как утка шел Туарег, причем верхняя часть его туловища и руки как-то странно балансировали словно боясь потерять равновесие, а одна нога отставала от другой. Истый сын пустыни, Таргви сжился со своим верблюдом и сойдя с него несколько теряется на земле.
-- Благородный адхалиб, Татрит-тан-Туфат принес тебе в дар целебные травы пустыни, которые он собрал на своем пути и дарит их в знак своего расположения.
Так передал мне слова Туарега старый Ибн-Салах. Разумеется, мне оставалось только благодарить вежливого Туарега, встретившего гостя в своих владениях лучшими дарами пустыни, и пригласить его провести ночь с нами. Присев на корточки и призакрывшись своим красным плащем, он сел возле Ибн-Салаха и стал оживленно описывать целебные свойства трав привезенных им в дар; каждое растение при этом Туарег брал в руки и словно ботаник читал целую лекцию.
Сын пустыни, Таргви не только знает свою родину, но и все живущее и растущее на ней; каждую травинку он назовет по имени, скажет где она растет, когда цветет и к чему может пригодиться, причем, разумеется, каждое растеньице окажется чуть не обладающим чудодейственною силой. Я мог бы привести целые десятки растений Сахары которым обитатели великой пустыни приписывают самые удивительные целебную и магическую силы, но боюсь этим утомить читателя.
Долго повествовал Татрит-тан-Туфат по поводу пучка сухой травы, а Ибн-Салах со Нгами слушали его так сериозно как будто дело шло о самых важных событиях; я же пользовался тем временем чтобы подробнее рассмотреть человека считающего Сахару своею родною матерью. Костерок ярко вспыхивавший позволял мне изучить его в деталях.