И таким у нас есть ответ -- и мы сообщаем его тем с большим удовольствием, что а) он повторяется уже несколько лет нашими учеными, литераторами и вообще патриотами, как скоро им сделают обидное замечание в таком роде, что, дескать, Россия не бог знает как далеко ушла,-- и следовательно противоречить здесь нам никто не будет; и что b) нам даже не нужно придумывать, как его выразить. Автор вышеупомянутой нами статьи "862--1862" уже потрудился за нас, и нам остается только воспользоваться его трудом.
"Есть,-- говорит он,-- сказка у нашего народа об "Илье Муромце", который тридцать лет и три года сиднем сидел на печи, ничего не делал, но рос богатырски, на удивление всему народу. Ни упреки родных за леность, ни жалобы их на такую бесполезную жизнь -- ничто не помогало. Илья сидел все на печи, ел, пил и спал, да думал крепкую думушку -- пока не ударил час его жизни. Тогда он встал, и земля задрожала под его ногами.
Это про себя народ наш сложил сказку. И Россия, как Илья Муромец, все росла, да росла, как будто ни о чем не думала, как будто ничего не делая... Она все расправляла члены, раздвигала себе границы, как видно готовясь на большем просторе заявить со временем свою жизнь".
Ну, а теперь и пошла, и пошла, и пошла... Само собою разумеется, пошла под предводительством "Свистка", по крайней мере при его усердном содействии... Казалось бы, так?
Но вот в том и дело, что с этим не хотят согласиться даже те, которые убеждены, что Россия идет вперед. Они о "Свистке" мнения самого не лестного и говорят, что не только под предводительством такого гуся, как "Свисток", но даже и вместе с ним идти вперед никак невозможно. И современное движение опорочивают именно потому, что оно проникнуто свистом. Так думают все передовые органы нашей мысли, хотя сами, как мы уже сказали выше, свистят во всю мочь, как-то: "Русский вестник", "Наше время", "День" и многие другие. Но что всего удивительнее для нас, так это то, что даже Николай Иванович Костомаров придерживается того же мнения. Сейчас мы получили его "Тысячелетие" и в нем, к изумлению нашему, прочли, что в настоящее время нет никакого движения, а лишь только мираж движения, иллюзия, обман, что и передовых людей -- людей идей -- вовсе нет, а есть передовые люди моды -- личности наиболее неспособные и пустые. Так Н. И. Костомаров характеризует наше время и наше движение, в самых видных рядах которого стоит он сам. Не поверить ему -- трудно, даже для "Свистка" трудно. Поверить -- страшно, даже и для "Свистка". Неужели все, что мыслится теперь у нас, что является в прессе, что делается -- так-таки положительно ничего, ничто чистое, абсолютное? Неужели все личности, действующие теперь мыслию ли, словом ли, делом ли -- все так-таки личности наиболее неспособные и пустые?
А так точно оно, дескать, и есть, отвечает Н. И. Костомаров,-- и вот почему:
У нас вовсе нет прогресса, а есть только мода. "Свойство мод,-- говорит Н. И.,-- меняться и не иметь разумного основания. Кого только занимает мода в чем бы то ни было, тот непременно одержим болезнию пустоты, бессмыслия и неспособности ни к умственному, ни к гражданскому подвигу".
Полагаем, что последний пункт непременно должен быть опечаткой, которой не приметили "Санктпетербургские ведомости". Ведь мода занимает и "Отечественные записки". Иначе они не прилагали бы для своих читателей картинок дамских и даже мужских мод? Неужели и они одержимы болезнию пустоты, бессмыслия и неспособности ни к умственному, ни к гражданскому подвигу? Признаемся, мы сильно усомнились в справедливости слов Н. И. Костомарова, не поверили даже и тому, что свойство моды -- не иметь никакого основания. Не доверяя, однако ж, много и самим себе, мы полезли в известный всем "Conversations-lexicon" Брокгауза78 справиться: как думают о моде немцы, и нашли вот что:
"Под модою вообще разумеется все, что в известном месте вошло в нравы и привычку относительно образа действий, обращения с другими, относительно платья, устройства и убранства жилищ,-- одним словом, относительно образа жизни; в более тесном смысле модою называется принятый всеми обычай одеваться, причем, впрочем, словом мода обозначается более изменяющееся, быстро исчезающее во внешних формах жизни, нежели постоянное и твердое. Перемена и разнообразие мод зависит от большей или меньшей цивилизации, обращения с другими, развития индустрии и богатства народа, равно как от географического положения и политического устройства страны. Чем беднее, необразованнее, малочисленнее народ, чем он изолированнее от сношений с другими народами, тем менее мода подвержена в нем переменам. То же самое бывает с модою, когда деспотизм препятствует свободному ее развитию, как, например, в большей части азиатских государств, или где постоянное плесневение в старых обычаях и порядках и враждебное отношение ко всему чужому, как, например, в Китае, делает ум человека односторонним, ни к какому движению неспособным. Где, напротив, индивидуальная свобода и вкус всякого имеют простор, где постоянные сношения с другими нациями расширяют умственный кругозор, где, наконец, вследствие развития туземной индустрии, материальное благосостояние народа находится в цветущем состоянии, там образ жизни частных лиц, их домашняя обстановка, платье, наряды непременно должны подвергаться самым частым переменам. Поэтому надобно быть очень односторонним или иметь взгляд слишком узкий, чтобы безусловно осуждать моду. Мода оживляет индустрию, и осуждать ее можно только тогда, когда ее доводят до глупого франтовства, когда из-за нее забывают серьезные дела, когда ею вводят расстройство в домашнюю жизнь и мелочи делают главною целью жизни. На Францию всегда смотрели как на страну мод; но Англия имеет не менее прав на это, и должно сознаться, что в странном и уродливом покрое платья британские петиметры79 большею частью оставляли за собою далеко французских".. На таком широком основании ставят моду немцы, рассматривая ее raison d'être {законодательницей (франц.). -- Ред. } в сем грешном мире. В своем движении мода может быть рассматриваема или как полное отрицание прежнего, существовавшего обычая, или как мелкое видоизменение обычая уже существующего. В первом случае мода не может не иметь разумного основания; во втором она, конечно, может являться иногда и без разумного основания, по прихоти, по капризу. Каждый обычай ведь, как бы долго он ни существовал, хотя бы по китайскому летосчислению прожил сотню веков, был когда-нибудь непременно модой, потому что он заменил собою обычай древний. И если он принят большинством людей образованных, то непременно надобно думать, что прежний обычай оказывался в чем-нибудь неудобным и что новый, заступивший его место, устранял эти неудобства. Возьмем, например, хотя сюртуки, фраки и прочую нашу одежду европейскую. Теперь эта одежда вошла в обычай образованного общества в России. А ведь когда-то этот обычай был модным у нас, да еще как модным-то! И была причина, для своего времени весьма достаточная, почему мода на фраки, сюртуки вытеснила бывшие в общем употреблении кафтаны, охабни и т. п. Для каждого легкого видоизменения покроя фраков и сюртуков причин, может быть, и не приберешь. Но ведь эти видоизменения как мелкие и незначительные и не разрушают той мысли, вследствие которой принята и доселе держится мода на сюртуки и фраки. Потому стоит ли и толковать о том: разумны они или неразумны? Так точно мода действует и в науке, и в воззрениях на дела общественные и т. д. Возьмем, например, хоть русскую историю. Прежде историки наши были такого мнения, что в истории нашей все плелось так, как плелось, по судьбам неисповедимым. Явился г. Соловьев с полным отрицанием такого странного взгляда и указал начало, из которого развивалась жизнь, правильное или нет -- это другой вопрос; мнение его вытеснило прежние и сделалось модным потому именно, что оно было разумнее прежних; за г. Соловьевым явился г. Костомаров -- с полным отрицанием начала, указанного г. Соловьевым, и показал другую идею в развитии событий; новое мнение вытеснило мнение г. Соловьева и сделалось модным, опять потому, что оно было признано более разумным, чем прежнее. Между тем и в то время, когда была мода на историю Карамзина, и в то время, когда была мода на историю г. Соловьева, и теперь, когда не прошла еще мода на историческое миросозерцание г. Костомарова, всегда были в исторических каких-нибудь частностях особые мнения от общего модного взгляда на всю историю, не подрывавшие, однако, этого взгляда в основании. Эти особые мнения о разных частностях и можно назвать легкими видоизменениями моды. Они то же самое, что в моде на сюртуки, фраки расширение или сужение рукавов, фалд, пол и т. д., не изменяющие основной формы фраков или сюртуков.
Все это говорим мы к тому, что существующие в настоящее время идеи тогда только можно было бы назвать модными в том смысле, в каком хочет назвать Н. И. Костомаров, то есть легкими, капризными явлениями мысли, когда бы они были только легким видоизменением принятых обычаев, порядков, форм, не изменяющим их существенного смысла. Они, напротив, представляют полное или такое отрицание всего этого, что прошедшее никак не может уложиться вместе с ними. А между тем новые идеи принимаются уже и теперь большинством образованного общества. Отсюда несомненно следует: 1) что большинством образованного общества сознана несостоятельность прежних обычаев, порядков, форм; что 2) новые идеи имеют непременно что-нибудь такое, что устраняет усмотренную в прежних обычаях, формах, порядках несостоятельность, а потому непременно имеют и разумное основание для своего существования.