И то: каким именно родом письмен?
Глаголицей, рунами, вязью, уставом?
А также: чернилом, другим ли составом?
Казалось бы, при таком грузе учености должна бы была выйти интереснейшая археология. А вот нет, не вышла. Какую бы вы ни взяли археологию в руки -- еврейскую ли, римскую ли, древности ли Геркуланума и Помпей73, вы не можете оторваться от них. А кажется, что нас могло бы интересовать в этих археологиях! В них все чуждое для нас; родного ничего. Нo таково уже свойство прошедшей жизни, хотя бы и чуждой для нас, что если из ней вырвана какая-нибудь более или менее цельная картина, то какие бы мелочи ни изображала эта картина, они сейчас обрисовывают нам характер эпохи, нравы и дух жившего тогда человечества, заставляют невольно сравнивать прошедшее с настоящим и тем уясняют нам нас самих -- предмет, как известно, самый интересный для людей! Возьмешь русскую археологию -- видишь в ней все свое, родное; тот же самый быт, который описывает она, продолжается еще и теперь в видоизмененном виде, кажется, как бы не заинтересоваться таким близким сердцу предметом? А нет, прочтешь пять, шесть страниц -- голова отяжелеет, точно от дурмана. Уж кажется, как интересно описание новгородских древностей, изданное, кажется, в прошедшем году о. архимандритом Макарием74. Нет решительно древней вещи, на которую бы трудолюбивый изыскатель не обратил самого заботливого внимания. Всякая вещь вымерена, вывешена, описана до мельчайших подробностей. Сняты со всякой вещи надписи, из которых ясно видно, как, и кем, и когда она построена. Одним словом, когда подумаешь про себя, ясно видишь, что науке дальше здесь и идти некуда -- все съела. А станешь читать, не ощущаешь никакого удовольствия; самые ученейшие изыскания не только не веселят, а как будто грусть нагоняют. Даже Ярославле серебро нисколько не утешает 75. Если на чем и случается временем отвести душу, то разве только на библиографических известиях г. Лонгинова. Отчего же, спрашивается, все это зависит? Отчего нравятся нам иностранные археологии и отчего не нравятся наши собственные, родные, русские? Оттого, что очень мы уже ученостию-то иностранцев превзошли. Стараемся насовать везде учености, учености и учености. Кто против учености? Но не все же ученость, инде бывает и хоть какая-нибудь человеческая мысль нужна.
Назад тому несколько лет явилась в России новая наука -- экономическая. Рожденная не в нашей стороне, чуждая наших нравов и обычаев, нашей исторической жизни, незнакомая с условиями страны, она пришла в ужас от того, что у нас увидела. Приверженцы западной экономической науки, хотя и вскормленные у нас дома, общинным хлебом, гремели во имя принципа против существующего у нас общинного землевладения, в нем видели причину застоя у нас земледелия, всеобщей лени, отвращения к труду в народе и находили необходимым общинное владение землею заменить владением на праве личной собственности, а затем лежавшие впусте государственные земли продать или передать немедленно в частные руки, в несомненной уверенности, что, сделавшись частною собственностию, земли эти не будут уже лежать впусте, а будут немедленно разработаны. Против ученых экономистов, быть может и очень талантливых, но увлеченных чужим учением, вовсе не приспособленным к нашему быту, восстали одни только свистуны76, доказывая, с одной стороны, всю нелепость мысли ниспровергать насильственно быт, сложившийся веками (а "Русский вестник" говорит, что свистуны того и смотрят, как бы что уничтожить!); с другой стороны, отвергая сомнительное превосходство для масс европейского способа владения землею пред нашим общинным. С каким презрительным взглядом смотрели тогда на свистунов ученые экономисты! О таком общеизвестном, не подлежащем никакому спору предмете, как превосходство землевладения на праве собственности пред владением общинным, им, казалось, и говорить смешно. А вот теперь и там и сям, да и едва ли не везде начинают поговаривать, что общинное владение землею, дескать, дело хорошее, даже очень хорошее. Вот не далее, как в No 1 "Санктпетербургских ведомостей", думающих, как известно, совершенно тождественно с "Отечественными записками" (а кто же не знает, как сильно некогда стояли "Отечественные записки" за право собственности, обличая свистунов в незнании первых начал политической экономии?) в статье "862--1862" мы прочли, между прочим, следующее:
"В настоящее время, то есть с начала нынешнего века, передовые люди Западной Европы обратили наконец внимание на свою коренную и главную болезнь и стали придумывать различные средства для ее исцеления. Уже прежние философские системы, имевшие предметом устройство государства, оказались совершенно несостоятельными. Многие поняли, что то или другое устройство правительственной системы не может никогда привести к хорошему результату, пока общество будет сохранять свои устарелые понятия или свойства, а потому обратили внимание на самое общество, в перестройке которого и стали искать спасения. Результатом этих философских изысканий явились новые экономические учения... Конечный результат, к которому должны привести эти учения, по мнению их последователей, будет уничтожение права личности в пользу общества, а следствием этого -- уничтожение монополий и пролетариата..."
Эта тирада -- благородное, жертвенное самозаклание "Отечественных записок" на алтаре истины и победный трофей свистунов. Само собою разумеется, что при таком величественном зрелище не может не торжествовать и "Свисток", радуясь доблестям и славе достойных сынов своих.
Мы не будем говорить об успехах в других наших науках, потому что боимся утомить внимание читателей. Не бойся мы этого, мы со всею очевидности") доказали бы, что и во всех науках получены нами результаты не менее богатые, как и в тех, о которых вели мы речь.
Оставляя, однако ж, науку, не можем не сказать несколько слов о нашей поэзии. В теории поэзии признавались у нас, как известно, два начала: первое гласило, что искусство должно существовать только для искусства; второе, что искусство должно служить общественным интересам. Социальное начало, после недолговременной борьбы, одержало торжественную победу над абстрактным, и теперь вся почти наша поэзия превратилась в социальную. Работы от этого нашим поэтам, романистам, беллетристам должно бы было, по-видимому, прибавиться очень много. Потому что ведь, что же требовалось для прежней поэзии?.. Можно сказать, что ничего, или, по крайней мере, весьма немного... Требовалось, положим, знание человеческого сердца, знание способа проявления в нем разных бурных страстей, в особенности любви, требовалось затем знание словосочинения, грамматики... но это ведь уж мелочи. Все это такие знания, которые изучения и труда никакого не требовали. Потому что какой же талант не знает человеческого сердца или там проявления разных страстей? Наши по крайней мере романисты, беллетристы -- все знали это все, как свои пять пальцев, и никогда себя не обременяли никаким изучением. Ну, а поэзия социальная -- это совсем другое дело -- дело, так сказать, весьма деликатное. Какой вы вопрос в обществе ни затроньте -- положим, отношение родителей к детям, положение женщины, отношение мужского пола к женскому, благородных к <не> благородным,-- вопросы, по-видимому, обыденные, а для решения их бог знает каких сведений не потребуется. Надобно быть знакомым и с философией, и с историей, да и не с той историей, которая читается у нас в заведениях, а с историей совершенно другого рода, и разными Staats {государствами (нем.). -- Ред. } и Gesellschafts-lehre {общественными учениями (нем.).-- Ред. } да и какой-нибудь свой взгляд иметь, если не самостоятельный, то по крайней мере цельный, на устройство всего общественного организма. Одним словом, требуется многое. Мы боялись, что с падением искусства для искусства наши романисты и беллетристы призамолкнут или ограничатся одной обличительной поэзией, которая, как известно, никаких знаний не требует. Ибо она перестройкой существующих отношений не занимается, а только исправляет и наказует существующие злоупотребления. N берет взятки -- следовательно, он негодяй; S достиг важного поста пронырством, а не достоинством личным,-- следовательно, он подлец; Z обидел бедного чиновника, сказав ему нечаянно вместо: милостивый государь -- дурак,-- следовательно, он отсталый -- таковые и подобные незамысловатые сюжеты исчерпывают все содержание обличительной поэзии. Наши опасения относительно затруднений, в какие будут поставлены романисты и беллетристы новым направлением поэзии, нимало, однако ж, не оправдались. Романы, повести, рассказы и другие роды поэзии пошли на новом социальном основании ничуть не хуже, а пожалуй, еще и лучше, чем шли прежде на основании "искусства для искусства". Наши романисты и беллетристы бог их уж знает как, а как-то ухитряются обходиться без сведений и в новом направлении, как обходились и в прежнем. А между тем не подлежит никакому сомнению, что в последнее время поэзия наша сделала громадные шаги вперед. Содержание прежней поэзии было следующее: <1> эротической: 1) он ее любил потому, что образ ее один из всего женского пола предносился его уму задолго прежде, чем он ее встретил; по той же самой причине любила и она его; потому они, несмотря на все препятствия со стороны родных, и сочетались законным браком; 2) он и она любили друг друга по тем же самым причинам; но она к ужасу своему узнала, что он очень неравнодушен к одной или нескольким дамам, образ которых, очевидно, ему не предносился прежде. С отчаяния она хотела себя отравить ядом, но обстоятельства расположились так, что вышла замуж за одного артиллерийского капитана, образ которого ей не предносился, и прожила жизнь в постоянной меланхолии или счастливо (так или иначе -- зависело от воли автора); 3) они любили друг друга по причинам вышеизъясненным, но она полюбила другого, который хорошо говорил об Италии и имел тысячу душ, и тут только поняла, что образ именно этого и предносился ей, а не прежнего, в чем последнему и призналась откровенно; а последний хотел застрелиться, но по не зависевшим от редакции обстоятельствам не застрелился, а остался на всю жизнь в меланхолическом состоянии или женился прозаически (то или другое зависит от воли автора); II, нежно идиллической: он и она любили друг друга, не предносившись друг другу до встречи, без любви пламенной, связанные более привычкой, сочетались браком, всю жизнь вместе завтракали, обедали, ужинали и умерли; III, комической: один залез под стол, другой оттуда его вытащил за ногу. Такова была поэзия прежняя; новая поэзия те же самые темы развивает совершенно в другом роде. I. 1) эротическая: она любила его, потому что он поставил себе целью жизни освободить Болгарию77; он любил ее за ее сочувствие к славянским племенам, и они, несмотря на препятствия со стороны родных, сочетались законным браком; 2) она его любила пламенно за его пламенные речи о меньших братиях, о цивилизации, прогрессе; он любил ее за сочувствие всему новому, живому, за внимание к его речам; она узнала стороною, что он берет взятки, презрела его и вышла замуж за учителя грамматики, который о новых идеях не говорил ничего и увлечь ее не мог, но о котором достоверно было известно, что он взяток не берет; 3) он ее полюбил за то, что она по своим занятиям была выше других женщин, говорила с душою о равноправности людей, об эманципации женщин, но когда узнал, что она сильно прибила свою горничную, презрел ее и женился на своей вольноотпущенной, с твердою целью воспитать ее в новых идеях;II идиллическая: он и она не умели красноречиво говорить ни о прогрессе, ни о чем бы то ни было и, само собою разумеется, что пламенно друг друга полюбить не могли; но и он и она заботились об учреждении воскресных школ; от этой общей симпатии к общеполезному делу получили симпатию друг к другу, сочетались браком, всю жизнь провели в советах о воскресных школах, устройстве их, заботах о них и оба умерли в воскресной школе; III комическая: один, залезая под стол, произносит торжественно: "человеческая природа во всех положениях равноправна". Другой, вытаскивая его за ногу, говорит не менее торжественно: "не пустыми словами, а самым делом должны мы помогать нашим меньшим братиям".
Может быть, да и не то, впрочем, что может быть, а мы знаем это наверное, что найдутся люди, которые не удовлетворятся результатами, добытыми нами в разных науках, скажут, что результаты эти так незначительны, что достигнуть их, прожив тысячу лет, значит почти то же, что ничего не сделать.