Да не удивляется читатель, что "Свисток" рекомендует ему эту статью, по-видимому мало занимательную. "Свисток", всеми ненавидимый, презираемый, гонимый, не признаваемый даже в праве существовать в литературе, в праве, в котором не отказывают даже "Сухим туманам", даже ерунде г. Камбека, не мог не встретить с распростертыми объятиями статьи оправдательной для него, статьи, написанной в защиту его понятий. Хвала и честь автору, который, вопреки общему предубеждению к "Свистку", протянул ему свою братскую руку! Хотя "Свисток" и убежден, что г. Ципринус, подписавшийся под статьей, должен быть непременно откупщик50, ибо кто же решится при нашем строгом общественном мнении говорить против гласности, кроме "Свистка", который по легкомыслию и неопытности в жизни никого знать не хочет, и откупщиков, которые находятся в полном распоряжении российской гласности, истерзаны ею до последней возможности и готовы, бог весть, чего не дать, только бы привести эту гнусную гласность в пределы рекомендуемой г. Ципринусом законности; но для "Свистка" ведь это все равно -- откупщик ли г. Ципринус, целовальник ли, чиновник ли,-- все-таки он держит руку "Свистка". Не в том сила -- сильна ли эта рука или бессильна,-- а в том, что она, рука эта, осмелилась протянуться против гласности, осмелилась протянуться в виду всей публики,-- и не нашлось никого, кто бы остановил эту руку! Значит, гласность российская окончательно пала; значит, общественное мнение вовсе не в ее пользу, когда даже какой-нибудь Ципринус может публично говорить против нее такие вещи, каких назад тому два года не позволили бы сказать даже и легкомысленному "Свистку". Значит, "Свисток" был прав, когда говорил, что гласность в ходу у нас не будет.
Правда "Свистка" подтверждается теперь со всех сторон. Не только публика охладела к гласности -- публике это еще извинительно, она может прожить и без гласности печатной,-- даже журналисты, литераторы, которые жили гласностью сами, украшали ею свои издания, сделались равнодушны, притупели к гласности. Кто из читаталей не помнит, как усердно почтовое ведомство, попечительное об удобствах российского сообщения, вызывало литераторов, журналистов, экспертов и вообще людей знающих к обсуждению путем печатной гласности разных частей почтового управления?51 Что ж вы думаете? Ни из экспертов, ни вообще из людей знающих, ни даже из литераторов и журналистов не отозвался на этот вызов никто. Так по крайней мере заявил в 284 No "Санктпетербургских ведомостей" об этом некто г. Элиасар, подобно многим, почтовый чиновник, как можно заключать из того, что он сообщает такие сведения по почтовому ведомству, которые могут быть доступны только служащему в этом ведомстве, и потому что ему достоверно известно, что не только путем гласности, но и путем официальным почтовое ведомство не получило ни от кого соображений относительно почтовой части.
Известный нам ученый г. Ржевский, рассматривая статью чиновника Элиасара, приходит в недоумение: отчего бы это путем печатной гласности никто не захотел отозваться на любезный вызов почтового ведомства?
"Если,-- говорит он,-- слова г. Элиасара справедливы (т. е. вызов почтовым начальством всех желающих к обсуждению почтовых дел путем печатной гласности), а сомневаться в них мы не имеем никакого повода, то как согласить с ними то странное явление, что с ноября 1860 года в журналах как бы вовсе прекратились все суждения о почтовом деле, даже простые заявления невысылки газет и журналов, особенно иностранных, и даже читателям "Московских ведомостей" осталось вовсе не известным, получил ли наконец г. Тарасенков обратно все свои деньги из газетной экспедиции московского почтамта за иностранные журналы, которые в продолжение многих лет ему не были высылаемы? Мы знаем, что редакторы периодических изданий любят отговариваться известными причинами, от редакции не зависящими; но в этом случае эта отговорка также не должна иметь силы, потому, во-первых, что почтовое ведомство, как видно из вышеприведенных слов г. Элиасара, само вызывает печатную гласность, а во-вторых, оно не имеет к тому и возможности, ибо и, как известно всем следящим за нашим законодательством, оно не пользуется правом специальной цензуры, высочайше дарованной некоторым ведомствам. Тут есть что-то странное и необъяснимое, как в словах того господина, который на французском диалекте упрекал русскую литературу в равнодушии к общественным вопросам Ь2 несколько лет тому назад в "Journal de St. Pétersbourg".
"Свисток" в этом замечании г. Ржевского удивляется двум вещам: 1) как он, г. Ржевский, занимаясь литературою, не знает, что все статьи, предназначаемые для печати, как скоро они касаются каких-нибудь отдельных управлений, (после) предварительного) одобрения общею цензурою поступают на рассмотрение этих управлений? Так точно делается и с статьями, относящимися до почтового управления; 2) что г. Ржевский находит странного и необъяснимого в том, что никто не хочет заявлять путем печатной гласности своих соображений, относящихся до почтового управления? -- Никто не хочет заявлять, очевидно, потому, что все россияне, не исключая литераторов и журналистов, охладели ко всякого рода гласности. Что удивительного, что они охладели и к гласности почтовой и остаются глухи и немы к любезным вызовам почтового начальства?
Есть у нас и еще не менее разительный пример охлаждения всей русской публики, в том числе и журналистов и литераторов, к гласному обсуждению разного рода общественных вопросов. Но прежде, чем передадим этот пример, мы считаем нужным объяснить нашим читателям, что в истории, которую они прочтут, не может быть ни на волос сомнения, потому что мы берем эту историю целиком из литературного обозрения последней XI книжки "Русского вестника". "Русский вестник" же, в особенности литературное обозрение в нем, не предадут тиснению лжи, клеветы, сплетни. Там все истинно, достоверно, непогрешимо, чисто, добросовестно. Зане там пишут ведь не свистуны, не пустозвоны, не шарлатаны, не плуты, не ловцы рыбы в мутной воде 53 (слова, набранные курсивом, новые наименования, придуманные и сообщенные в последней книжке "Русского вестника" для обозначения несолидарных с "Р. в." писателей; каких именно -- не обозначено точно, но уповательно, что свистунов), а мужи науки, украшенные и богатством прочных знаний, и в опыте жизни закаленные. Ну-с, так вот эта историйка, которую рассказывает "Русский вестник":
"Один профессор, недавно вступивший на кафедру, напечатал свою первую лекцию54 и коснулся в ней, насколько это было возможно, некоторых современных явлений. Высказанные в ней замечания не пришлись по нраву толпе, которая в то время вовсе была неспособна подумать о чем-нибудь спокойно. Этим обстоятельством тотчас же воспользовались ловцы рыбы в мутной воде. Разные сплетни, одна другой нелепее, были пущены в ход. Не стоит исчислять их; но нельзя не упомянуть об одной, очень интересной. Вдруг во всех литературных кругах распространилось известие, что против вышеупомянутой лекции и вообще против всего, что будет написано ее автором, запрещено говорить, что автор поставлен в особого рода привилегированное положение, которое для честного писателя совершенно невыносимо. Мы краснеем за те лица, которые выдумали, изукрасили и пустили в ход эту нелепость, краснеем тем более, что эти господа, сколько нам известно, принадлежат не к задним рядам каких-нибудь чиновников или писак, а к передовым. Они поступали совершенно сознательно; они очень хорошо знали, что ничего подобного не было и быть не могло, а только воспользовались удобным случаем выдумать и пустить в ход сплетню. Точно так же себе на уме поступили они и тогда, когда нужно было свалить ответственность за одну меру, возбудившую ропот, на одно почтенное лицо, памятное московскому университету и нисколько неповинное в этой мере. Особенно в Петербурге удаются эти сплетни, клеветы и интриги. Там вдруг разростают они до чудовищных размеров и охватывают все без малейшего сопротивления. Какая пассивная, бессильная, воспитанная сплетнями и интригами среда! Никто не хочет слышать объяснений: все бессмысленно повторяют одно и то же. Нет надобности до истинной правды: не возникает ни малейшая критическая попытка, все беспрекословно повторяют одну и ту же сплетню и бескорыстно обделывают аферу ловких интриганов".
Видите ли, читатель, до чего возросло охлаждение русской публики к гласности; впрочем, что мы говорим: охлаждение! -- просто отвращение, можно сказать, гласобоязнь. Даже литераторы и журналисты, вместо того чтобы обличить и урезонить ненавистного им профессора печатно, позволенным образом, пускаются на подлость, сочиняют сплетни, клеветы, разносят их -- одним словом, по справедливому выражению "Русского вестника", превращаются в ловцов рыбы в мутной воде! И все оттого, что им опротивела, стала ненавистна гласность!
Не прав ли был "Свисток", когда назад тому еще два года он, подобно древней Сивилле55, прорек, что гласности в России не бывать, т. е. не бывать в наше время: ибо "Свисток", как он ни прозорлив, не может же предсказать, что может случиться в течение вновь наступившего тысячелетия.
7) Если и идти вперед всем русским, т. е. не только штаб и обер-офицерам, но и простому народу, то брать ли с собою все бесчисленные национальности, входящие в состав русского народа, -- национальности какие-нибудь ничтожные, ну, положим, хоть евреев? Вы помните, конечно, читатель, какой был гвалт в русской литературе назад тому года три, кажется, по поводу оскорбления прежним редактором "Иллюстрации", г. Зотовым, двух еврейских личностей? Как вооружались на него все даже за то одно, что он позволил себе называть евреев жидами? Протестовало против Зотова сначала несколько литераторов в "С. Петербургских ведомостях". Затем открыто было при "Русском вестнике" временное отделение для принятия во всякое время протестов от желающих протестовать против Зотова. В бюро, открытом при "Русском вестнике", протестовали все русские литераторы; в протесте явились даже такие имена, о которых до того времени никто не слыхал в русской литературе, например имена братьев Милеантов. Протеста не признал только г. Аскоченский, который на основании священного писания доказывал, что евреев так и следует называть жидами,-- да еще "Свисток", который находил во всеобщем походе всей русской литературы против одного г. Зотова слишком много воинственного и глубоко сожалел о трате таких великих сил на такие незначительные дела... Но что ж значило мнение какого-нибудь Аскоченского и даже "Свистка" против сил всей русской литературы? По поводу дела г. Зотова с евреями решен был окончательно и единогласно, между прочим, и тот вопрос, чтоб евреев признавать равноправными с русскими и потому не называть их жидами как наименованием, употребляемым об евреях в смысле презрительном... И в силу этого решения, признанного всеми тогда, сохрани бог, если бы кто-нибудь вздумал назвать евреев жидами! Тогда даже и "Свисток" делать этого не осмеливался. Один только Аскоченский как мыслящий на основаниях особого рода и не считающий своих произведений принадлежащими к числу литературных произведений стал называть евреев со времени похода противу г. Зотова не иначе, как жидами, в пику, разумеется, всей литературе. Что же мы видим теперь? Вопрос о евреях, так единодушно, так торжественно, так окончательно решенный, поднят снова -- и как поднят-то! "Основа" облеклась во всеоружие диалектики и доказала, что евреев жидами называть можно и должно, доказала до того твердо и основательно, что сам "Русский вестник" изрек, что "Основою" это "доказано". Мало того: даже еврейский орган "Сион" согласился, что еврею названием жида обижаться не следует, что это имя филологически образовалось правильно. Но "Основа" такою уступчивостию "Сиона" не удовольствовалась. Она стала доказывать, что и обидный смысл, который заключается в слове "жид", вполне заслужен был украинскими евреями прежде, да и ныне, дескать, еврейское племя, по своим отношениям к русским, заслуживает того же самого. Все это, как ни странно, но для "Свистка" не было бы еще очень поразительно. "Основа" родилась недавно, в протесте против Зотова не участвовала. Да и что "Свистку" за дело, как думает о разных предметах "Основа"? Мало ли кто как о чем не думает? Не возражать же против всякого; а то пришлось бы, пожалуй, весь "Свисток" наполнить пустым словопрением с Аскоченским, "Днем", "Русским вестником", "Отечественными записками" и т. д. Для "Свистка" мнение самой "Основы" важно в настоящем случае потому только, что оно показывает, что и вопрос о евреях, почитавшийся так единодушно и окончательно решенным, вовсе еще не решен. Вот что-то будет -- не решится ли он с божьею помощью в наступающем тысячелетии? А главным образом важно то, что "Русский вестник", разбирая спор между "Основой" и "Сионом", признает, что евреев действительно должно называть жидами, не вооружается громами своего красноречия даже против того мнения, что с именем жид должен быть и в настоящее время соединяем обидный для евреев смысл. Он нападает на г. Кулиша, ратующего в "Основе" против евреев за то только, что он в борьбе с евреями прибегает к сикофантству. Ах! виноваты перед читателем. Мы и забыли сказать, что сикофантство новое милое словцо, которое придумал "Русский вестник" 56 не для одного Кулиша, а для всех петербургских литераторов, а может быть и для свистунов только, точно сказать не умеем, потому, что по вышеприведенной нами из "Русского вестника" выписке читатель усмотреть может, что "Русский вестник" неблагосклонен ко всей петербургской литературе, говорит, что сплетня и клевета гуляют здесь свободно во всех кружках литературных; надобно поэтому думать, что "Русский вестник" едва ли не всех петербургских литераторов признает свистунами. Само собою разумеется, что "Свисток" лично за себя не только этим не оскорбляется, а еще и чувствительно благодарит "Русский вестник", нежно насвистывая при этом: