Какое счастье! честь какая!67
Ведь если все петербургские литераторы свистуны, то "Свисток" составляет собой некоторым образом эпоху в литературе! Но не в этом дело. Что же такое сикофантство. В Аттике, видите ли, был закон, которым воспрещалось вывозить для продажи из Аттики смоквы. Те, которые следили за нарушителями этого закона и доносили на них, назывались сикофантами, отсюда в презрительном смысле стали называть сикофантом всякого, кто посвящал себя милому занятию ради корысти или и бескорыстно, просто по влечению сердца, доносить на других,-- был ли то донос справедливый или ложный. Для чего "Русский вестник" за словом, обозначающим такое ясное для нас дело и понятие, отправился в Грецию, мы решительно не знаем. Лазутчик, шпион, доносчик, шепотник, клеветник, ябедник, фискал -- да что тут считать? Сколько у нас можно набрать слов для означения сикофантства. Для выражения каких-нибудь других понятий и предметов, где мы отстали далеко и от классического мира и от современной Европы, нам, конечно, бывает нужда обратиться за словом в современную Европу, а иногда в крайних случаях даже и в классическую древность. А уж для выражения такого понятия, как сикофантство -- permettez vous {вы уж позвольте (франц.). -- Ред. } -- нам не только незачем ходить в Европу и тем более в классическую древность, а пожалуй, мы бы и их наделили еще словами для выражения таких понятий, если бы они только имели нужду. Г. Щебальский недавно на основании исторических данных доказал, что русский народ любовию к доносам отличался еще до принятия европейской цивилизации, что у него как будто в сердце есть расположение к доносам68. "Русский вестник", вытаскивая такое ужасное слово, как сикофантство, из могил классической древности, очевидно хотел свою слишком пряную для петербургских литераторов речь смягчить аттическою солью69; но обвинение в сикофантстве такая ведь вещь, которой ничем не смягчишь...
Так вот как, читатель, переменяются времена! "Русский вестник", тот самый "Русский вестник", который назад тому три года уничтожил бы всякого дерзкого, осмелившегося назвать еврея жидом, который открывал временное бюро для протеста за евреев, теперь не только соглашается сам, что евреев можно и должно называть жидами, но не вооружается и против того, что с именем жида должен быть соединен обидный для евреев смысл!
Читатель видит, что из вопросов так называемых главных, коренных, не решен еще положительно ни один... Мы все еще раздумываем: как бы их решить-то половчее? В таком же неопределенном положении остаются и все вопросы, более частные, мелкие. Г. Розенгейм -- поэт или нет? Н. В. Павлов -- философ ли, или нет? Г. Лонгинов -- библиограф только, или должно признать в нем публицистический и критический талант за знаменитые статьи его о князе Вяземском? 60 Вероятно ли, чтобы г. Катков не сознавал, что между "Русским вестником" до появления в нем "Старых богов и новых богов" и между "Русским вестником" после появления в нем "Старых богов и новых" нет ничего общего 61, что, говоря словами нового "Русского вестника", это вовсе не "одного поля ягоды"? Все эти и другие бесчисленные обыденные, на каждом шагу встречающиеся вопросы остаются без всякого решения. Когда они решатся, да и решатся ли когда-нибудь?
Из краткого перечня некоторых только вопросов, нами сделанного, видно уже, как много поставлено их в настоящее время. Богатство их умножается все более и более, возрастая день ото дня в количестве неимоверном. Это доказывает несомненно, что мы не спим, а движемся, и движемся не то что как белка в колесе, а все вперед и вперед; что наше движение есть движение поступательное, это несомненно также доказывается тем, что мы решаем вопросы не как-нибудь, не сломя голову, а зрело обсуживаем их целые годы; даже и те, которые решим, поворачиваем из архивов снова назад и снова начинаем обсуживать, одним словом, ведем дело так благоразумно, так осторожно, что с того времени, как мы получили возможность обсуждать разные вопросы путем так называемой русской гласности, мы не решили еще ни одного вопроса. Ясно, что богатство поднятых и каждодневно поднимаемых нами вопросов -- богатство не пустое. Так, по крайней мере, убежден "Свисток".
Но ведь что значит убеждение "Свистка"? Как ни благонамеренно он думает обо всем, но убеждений его никто не ставит в грош. Многие готовы восстать против самой священнейшей истины -- стоит им только услышать, что истину эту проповедует "Свисток". Найдется, конечно, немало людей, которые скажут, что богатство вопросов, как бы оно велико ни было, все-таки в существе дела не более, как минус, как богатство призрачное, в некотором роде пуф... Чтобы превратить поднятый вопрос в действительный капитал, надобно решить его... Да и этого еще мало: надобно решение перевести в жизнь...
"Свистку" приходится спуститься в глубь науки, чтобы убедить неверующих, что тысячелетие прожито нами недаром... И "Свисток" спустится. Хоть наука и не его собственно профессия, но когда все ученые с таким усердием начали заниматься свистом, "Свистку" по необходимости приходится взяться за ученые работы.
Никогда и нигде наука не принималась так быстро и не расцветала так скоро, как у нас. Назад тому полтораста лет мы еще не умели и читать, а уж имели академию 62. Ныне нет ни одной отрасли знания, по которой у нас не было бы своих ученых представителей с самостоятельною мыслию. Сии ученые стоят не только в уровень с таковыми же первоклассными учеными европейскими, но иногда нарочито их превосходят своими знаниями. Нет сомнения, что российская академия для того главным образом и печатает свои бюллетени на иностранных языках, чтобы поделиться с Европою открытиями российских ученых. Независимо от этого, многие из наших отечественных писателей обогатили иностранные литературы отдельными сочинениями, Г. де Кокорев сделал на французском языке множество таких экономических открытий, что привел в удивление даже Густава Молинари. Граф Соллогуб подарил французской сцене произведение, которое привело в восхищение парижских театралов63. Г. de Жеребцов, де Семенов64 и многие другие приобрели неменьшую известность в других родах иностранной литературы. В последнее время мы нашли нужным вступить даже в Конвенцию с некоторыми европейскими землями относительно прав литературной собственности65, чтобы наших умственных богатств не расхищала Европа. Все это несомненно доказывает процветание у нас самостоятельной мысли, к которой с жаждою прислушивается сама Европа.
И прислушиваться действительно есть к чему. Мы обозначим здесь кратко те результаты, которых достигли мы по разного рода наукам.
Корень, из которого все науки получают свои соки, есть без сомнения философия. Философия явилась в Россию очень рано, и явилась не сама,-- что также очень замечательно,-- а по нашему усерднейшему приглашению. Само собою разумеется, что мы приняли ее очень любезно, как желанную гостью, поместили в самом благословенном климате нашей отчизны -- в Малороссии, на берегах поэтического Днепра, указали ей ее обязанности -- и оставили в покое. Зато и философия отплатила нам самою деликатною любезностию с своей стороны. С самого своего прибытия в Россию до настоящего времени она не мешалась ни в нашу жизнь, ни в обычаи, ни в управление, ни в науку, была всегда, так сказать, сама по себе, а мы сами по себе. Сыны благословенной Малороссии, изучая самым усердным образом философию, все-таки не могли уразуметь -- чем бы мог жид различаться от собаки, равно как и того, что, кроме искусства делать сало и хорошие наливки, для человеческого благоденствия на земле потребны и некоторые другие знания. С тем же характером полного безучастия ко всему философия перешла из Киева в Великороссию и распространилась по всей России66. И такова сила истинного знания, что в то время, как на Западе явились и бесследно исчезли десятки философских систем, наша русская философия остается неизменною и непоколебимою, какою была и при своем появлении. Тех же самых начал и воззрений, которых держались Григорий Саввич Сковорода и Иоанникий Голятовский, держался и Епифаний Словеницкий67, "а в философии и богословии изящный дидаскал"68 -- держится и современный нам главный представитель киево-русской философии, г. Юркевич. Начало, из которого исходит эта философия, составляет следующее положение: есть не то только, что можно пощупать, но есть и то, чего пощупать нельзя, или лучше сказать: то именно несомненно только и есть, чего нельзя пощупать, а что можно пощупать, то есть только призрачно, мнимо, феноменально. В недавнее время несколько свистунов вооружились, к общему изумлению всех россиян, против истинности этого начала, утвержденного веками и признаваемого от всех священным, но были, как и надобно было ожидать, разбиты в пух и прах г. Юркевичем, при помощи "Русского вестника", изучившего греческую философию, как и всю классическую древность, по источникам. В одно почти время с свистунами П. Л. Лавров, вероятно, также невполне довольный общепринятой в России философией, хотел возвести новое здание философии69, употребляя для постройки его частию заграничный материал, частию мусор отечественный, но, непонятый современниками, бросил свою работу почти в самом начале. Обе попытки пошатнуть древнюю нашу философию исчезли без всякого вреда для нее, можно бы сказать, пожалуй, бесследно, если бы они не возбуждали в юных птенцах полета к самостоятельному мышлению. Юные птенцы начали свои философские созерцания с луны, и пока держались там, доставляли публике несказанное увеселение. Но, спустившись на землю, произвели общее смятение совершенно беспричинною в юных летах кровожадностию воззрений70. Кончилось тем, что благоразумные люди махнули на философию рукой, порешив, что в России никакой другой философии, кроме киевской, не бывать.