Но такое прямое осужденіе мы, братья и сестры, а также товарищи Саши, слышали отъ него рѣдко, -- развѣ что-нибудь особенно возмутитъ его. Онъ былъ очень сдержанъ и не любилъ дѣлать замѣчаній. И только во взглядѣ его можно было прочесть неодобреніе. И неловко становилось подъ этимъ внимательнымъ, глубокимъ взоромъ, проникавшимъ, казалось, въ твою душу глубже, чѣмъ ты самъ могъ заглянуть въ нее, и невольно и самъ ты заглядывалъ въ нее внимательнѣе, взвѣшивая, что онъ увидѣлъ тамъ, что ему не понравилось. И невольно навстрѣчу этому взору тянулись лучшіе отростки души, и каждый, чувствуя себя лучшимъ съ нимъ, чувствовалъ себя и болѣе счастливымъ, -- я этимъ объясняю, почему всѣ такъ любили бывать съ нимъ, такъ любили его... Свое мнѣніе о чемъ-нибудь, свое сужденіе о томъ или иномъ поступкѣ онъ высказывалъ обыкновенно лишь тогда, когда его просили, но случалось почему-то такъ, что его часто просили объ этомъ. Можетъ быть, потому, что его мнѣніе, даже рѣзко неодобрительное, не бывало обидно, -- настолько оно бывало просто и искренно серьезно, настолько чуждо всякаго самомалѣйшаго тщеславія или сознанія своего превосходства, стремленія вліять и властвовать. Душа тянулась къ нему совершенно свободно, безъ всякаго опасенія за свою самостоятельность. Я не видала также человѣка, который подмѣчалъ бы такъ охотно -- я сказала бы даже радостно -- все хорошее въ людяхъ, который отдавалъ бы такую безкорыстную и щедрую дань всякому таланту, всякой способности другого.-- "Какъ это ты умѣешь?" -- говорилъ онъ, напримѣръ, о такой бездѣлкѣ, которой онъ не умѣлъ, -- вѣрнѣе, не дѣлалъ лишь потому, что былъ занятъ болѣе серьезнымъ.

Характеръ брата проявлялся и въ его литературныхъ симпатіяхъ. Онъ рано сталъ знакомиться съ отечественной литературой и за гимназическіе годы перечиталъ всѣхъ ея корифеевъ.

Онъ не набрасывался на беллетристику, какъ часто бываетъ въ эти годы, но читалъ чрезвычайно сознательно, составляя себѣ обо всемъ прочитанномъ самостоятельное мнѣніе. Въ "Войнѣ и Мирѣ" ему, -- тогда 12-лѣтнему мальчику, -- понравилась всего больше личность Долохова, -- этотъ сильный и смѣлый, независимый характеръ. У Тургенева онъ указалъ мнѣ на повѣсть "Часы".-- Такъ, бездѣлка, -- сказалъ онъ, -- но очень симпатичные характеры (Давида и его невѣсты).

Любимцемъ его сталъ вскорѣ Базаровъ. На этомъ сказалось, конечно, вліяніе Писарева, котораго онъ съ большимъ увлеченіемъ прочиталъ отъ доски до доски.

Любимымъ его поэтомъ былъ Некрасовъ, и въ этомъ же возрастѣ -- отъ 11--12 лѣтъ -- онъ, вообще не любившій читать стихи, читалъ съ большой силою выраженія "Пѣсню Еремушкѣ" и "Размышленія у параднаго подъѣзда" -- свои любимыя вещи.

Въ гимназическіе же годы братъ прочелъ Бокля, Дрэпера, Дарвина, Молешотта и цѣлый рядъ книгъ по естествознанію.

Такимъ образомъ, въ университетъ онъ пріѣхалъ (осенью 83 года) уже съ серьезной научной подготовкой, съ сильно развитой способностью къ самостоятельному труду и прямо-таки страстно набросился на науку.

Я пріѣхала въ Петербургъ вмѣстѣ съ нимъ, и многія изъ первыхъ впечатлѣній мы переживали вмѣстѣ. Такъ, въ одно изъ воскресеній мы пошли съ нимъ осматривать Петропавловскую крѣпость, которая произвела на насъ тяжелое, гнетущее впечатлѣніе; на мнѣ оно тяготѣло, какъ предчувствіе. Мы осматривали соборъ и гробницы, а мысли были съ заключенными, и, обмѣнявшись нѣсколькими словами о томъ, гдѣ именно могутъ сидѣть они, мы шли всю обратную дорогу молча, подавленные. Помню также похороны Тургенева; мы попали въ конецъ процессіи и были оттѣснены отъ кладбища. Масса казаковъ, общее впечатлѣніе гнета и подавленности. Питеръ давалъ намъ первые наглядные уроки... Саша мало говорилъ, но видно было, какъ все это возмущаетъ его. Одинъ разъ, помню, онъ высказался особенно рѣзко. Это было весной 84-го года, послѣ закрытія "Отечественныхъ Записокъ". На курсахъ прошелъ невѣрный слухъ, будто-бы Щедринъ арестованъ, и я передала объ этомъ Сашѣ, когда онъ пришелъ ко мнѣ послѣ перваго удачнаго экзамена но химіи, чтобы провести вмѣстѣ вечеръ. Я сама, конечно, была возмущена этимъ слухомъ, но я прочувствовала его лишь тогда, когда увидала, какое впечатлѣніе онъ произвелъ на брата. За минуту радостный и довольный, братъ весь измѣнился въ лицѣ:-- "Это такой наглый деспотизмъ, -- лучшихъ людей въ тюрьмѣ держать!" -- сказалъ онъ тихо, но съ такой силой негодованія, что мнѣ стало жутко. Я уже не рада была, что передала этотъ слухъ, испортившій намъ весь вечеръ: братъ сидѣлъ мрачный и молчаливый, и мнѣ не удалось развлечь его...

Первые два года братъ жилъ очень замкнуто, видаясь лишь съ товарищами-земляками, вмѣстѣ съ которыми имъ было основано скоро сибирское землячество. Сначала цѣлью его была исключительно самопомощь, потомъ присоединились стремленія самообразованія, и въ послѣдніе годы у насъ былъ намѣченъ рядъ рефератовъ по исторіи крестьянства, которую мы рѣшили изучать главнымъ образомъ, съ экономической стороны. Больше вышло, какъ водится, разговоровъ и обмѣна мнѣній. Забѣгали и такъ частенько товарищи-земляки. Братъ встрѣчалъ ихъ всегда сердечно, радъ бывалъ разговорамъ, безпечнымъ шуткамъ и самъ принималъ въ нихъ участіе, хотя больше слушалъ. Иногда броситъ мысль, дастъ тему для разговора и опять слушаетъ. Когда разговоръ принималъ черезчуръ пустой характеръ, онъ становился угрюмѣе и уходилъ въ себя. И часто тогда болтавшій смущенно умолкалъ или мѣнялъ тему. При немъ невольно подтягивались какъ-то, и даже если въ комнатѣ было много народу, и двое-трое говорили межъ собой, то все же они говорили не совсѣмъ такъ, какъ если бы это не при немъ было. Конечно, все это выходило невольно, но онъ былъ центромъ всего, хотя меньше всего стремился къ этому и сидѣлъ обыкновенно молча гдѣ-нибудь въ углу.

-- "Ты молчишь'4, -- говорилъ разъ подъ хмелькомъ одинъ его пріятель, студентъ-лѣсникъ, угрюмый и необщительный въ трезвомъ видѣ, но разговорчивый, когда выпивалъ, что случалось нерѣдко: -- "ты все больше молчишь, а заговоришь -- и всѣ спасуютъ".-- Кто спасуетъ? Я спасую? -- шутливо-добродушно переспросилъ слушавшій съ пятаго на десятое его болтовню братъ.