Или на странице, где автор пытается дать определение мистического анархизма, находится следующий набор слов: "Внешнею формой соборной связи... были бы общины-союзы мистического избрания по сродству взаимно угаданного их членами друг в друге последнего "Да" и "Так да будет", погребенного в их последнем Молчании. Когда эти общины обретут и назовут Имя, их связавшее, пусть они и отшатнутся одна от другой, и пусть будет между ними рознь и разделение. Ибо равно не приемлется мир; и есть изгоняющие бесов рабства и сна духовным именем Божиим, и есть изгоняющие именем Вельзевула. И великой правде надлежит исполниться..."
"Сверх-рациональный разум", "оксиморность", "реалиоризм", "умопостигаемая бесхарактерность", "планетарность", "мистический энергетизм", "женское единобожие", "пол, возведенный в абсолют" и масса подобных ненужно-громоздких терминов пестрит немилосердно каждую страницу книги В. Иванова. Эта запутанность в терминах часто родит многосмысленную неустойчивость стиля, а последняя отчасти отражает, отчасти создает смешение самых планов в концепциях, искажает перспективу созерцания. Ведь именно эта самая запутанность терминов дала повод некоторым критикам, и мне в том числе, возложить на В. Иванова значительную долю ответственности за тот нелепый бред, который под этикеткой "мистического анархизма" несли адепты его, вроде Г. Чулкова. Между тем при систематическом изучении всей этой книги Иванова ясно видна исключительно терминологическая связь автора с тем бредом, который к нему был прицеплен {"Термин "мистический анархизм", впервые употребленный Георгием Чулковым... несомненно меткий и выразительный, и потому позволительно принять его..." (стр. 115). Вот, в сущности, и вся чисто-терминологическая связь их!}.
Но спорить о терминах -- вести ненужную и бесплодную λογομάχη'ю!.. [То есть "словесную войну" (греч.).] Гораздо существеннее скрытая за путаницей терминов перспективная неточность. Она особенно заметна там, где В. Иванов, с чисто старопрофессорской, наивной и кабинетной теоретичностью, вполне искренне и серьезно начинает распространять свои абстрактнейшие схемы на современную или ближайшую, будущую, жизненную, действительность. Здесь его покидает самое элементарное чувство меры и получаются чудовищно-странные выводы. Примером этого пусть послужит приведенная выше цитата о "мистических общинах" будущего.
Конечно, все формы реализации мистических идеалов В. Иванова plus quam futurum, но, к сожалению, он не всегда ясно подчеркивает это. Отсюда недоумения, вызванные его знаменитой фразой, заканчивающей одну из самых парадоксальных и вообще слабых статей его "О веселом ремесле и умном веселии": "Тогда встретится наш художник и наш народ. Страна покроется орхестрами и фимелами, где будет плясать хоровод, где в действе трагедии или комедии {Мы полагаем, что, несомненно, комедии.} народного дифирамба или народной мистерии воскреснет истинное мифотворчество, где самая свобода найдет очаги безусловного, беспримесного, непосредственного самоутверждения, ибо хоры будут подлинным выражением и голосом народной воли" (стр. 246).
Поющая хором Государственная Дума среди таящихся в недрах Молчания мистических общин -- вот нелепый образ, невольно возникающей в мозгу просто оттого, что автором в его прогнозе опущен вопрос о перспективе во времени.
Вопрос о конечной реализации мистических идеалов немногих прозревших в наши дни -- вопрос многих тысячелетий, вопрос об эволюции целых рас, стоящей в связи с эволюцией планетных систем; конечно, торжество сверх-индивидуализма, достижение конечной гармонии личности и соборности, создание из человечества единой гармонически и свободно организованной личности -- вопрос завершения развития, быть может, всей вселенной, в которой вся наша планета лишь один миг; кроме того, эти все вопросы органически связаны с вопросами о перевоплощении душ. Одним словом, решение вопросов о конечной мистической реализации -- есть вопросы всей сложнейшей системы оккультных наук, и невозможно, почти преступно, ставить и решать эти вопросы, исходя единственно из (хотя бы и прекрасно разработанной) проблемы о эстетике и мистике трагического хора. От эстетического индивидуализма до хора у Иванова -- сложная цепь силлогизмов и символов, а от хора до всенародной соборности и сверх-индивидуалистического анархизма -- такой гигантский скачок, что при одной мысли о нем невольно становишься безумным! В связи с этим стоит и отсутствие реально-исторического чувства у автора, как бы забывшего, что за Грецией мистов, орфиков и трагиков стояла Греция политическая и экономическая, за Грецией Крейцера, Буркхардта и Ницше -- Греция Белоха, Эд. Мейера и Виппера [Эллис противопоставляет разные периоды изучения экономической, социально-политической, религиозной и культурной истории Древней Греции. В частности, упоминаются классик и ориенталист Georg Friedrich Creuzer (1771-1858), искусствовед и культуролог Jacob Burckhardt (1818-1897), далее историки Karl Julius Beloch (1854-1929) и Eduard Meyer (1855-1930), труды которых во многом не потеряли свое значение до сих пор, в сочетании с известным Эллису по Московскому университету (профессор в 1897-1922 гг.) Робертом Юрьевичем Виппером (1859-1954). Напомним о наивности упрека Эллиса в отсутствии систематического представления о методах изучения истории древнего мира именно по отношению к ВИ, ученику Теодора Моммзена и профессиональному филологу-классику.].
Как примирить эти две Греции?.. Но Иванов их нисколько не примиряет. Тот же недостаток и в его воззрениях на первобытную культуру, на быт добрых и свободных дикарей, одним из обыкновений которых было людоедство и отцеубийство, как это доказано точной наукой (Липперт, Морган, Каутский, Вестермарк и др.).
К другим существенным недостаткам автора я отношу склонность к схоластическим построениям и нередкое смешение в одно -- интимно-исповеднических экскламаций с философической манерой отвлеченных построений.
Но довольно отдельных замечаний и нападок; все недостатки этой замечательной книги не перевесят каждого из несомненных ее достоинств, столь редкостных в русской литературе.
Это заставляет нас отнести книгу В. Иванова к тем немногим книгам, которые читаются много раз и изучаются, как основные вехи, и в то же время (что особенно важно для нас) к числу книг, которые всего менее книги, ибо в них дышит живая личность их создателя.