Воспоминания
Мне хочется говорить спокойно о нём. Спокойно, чтобы слёзы не туманили глаза, чтобы личная приязнь и печаль об утрате, не мешали думать о нём, хотя бы приблизительно также справедливо и нелицеприятно, как всегда думал покойный.
Это всегда трудно, и тем трудней, чем ближе, роднее ушедший человек, чем больше связана была с ним твоя собственная жизнь. И особенно трудно говорить спокойно, без волнения о нём, Анненском, которого так горячо любили все близкие знавшие его, о нём, вечно волновавшемся и вечно волновавшем других... А это нужно, нужно для памяти его, чтобы понять его, чтобы справедливо ответить на вопрос, кто он был?
И прежде всего объяснить поразительный факт, редко случавшийся с русскими писателями, -- огромный взрыв печали, какой-то особенной, искренней, любовной печали, который вызвала его смерть.
И единодушной печали... В поминальном хоре, так горестно прозвучавшем над его могилой, слились голоса разнообразных общественных групп, начиная с верхов интеллигенции и кончая рабочими слоями, голоса людей далеко отстоявших от покойного по общему миросозерцанию и политическому настроению, случалось, значительно расходившихся с ним, при жизни его, в оценке фактов и манере действования. Быть может, ещё удивительнее тот факт, что не раздалось враждебных, злобных голосов с другого берега, с противоположной стороны оврага, глубоко разделившего Россию. Получалось впечатление, что у Анненского и не было врагов.
Это не всегда говорит в пользу человека. Не имеют врагов люди тихошествующие, осторожно обходящие камешки и рытвины, редко наступающие и часто и охотно уступающие и отступающие, люди с тихой речью, с скромными жестами... А ведь Анненский крупно шагал, всегда шёл против ветра, не только не боялся камней и рытвин, но и прал против главного рожна русской жизни и не уступал и не отступал. Он был большой, мускулистый, ширококостый, с резкими чертами лица, с широким размашистым жестом, с порывистыми движениями, с громким голосом, в котором сменялись гнев и горесть, ирония и призыв, -- человека, определённого направления, -- народник, народный социалист... А плакали над ним разные люди, и не ворвалась в общий хор бранная, злая нота.
-----
Он был прежде всего русский и интеллигентный человек, и его сложная переплетённая жизнь покрыта была теми узорами, которыми покрывала Россия за последние 40 лет судьбу многих своих интеллигентных детей. Он окончил два факультета, юридический и историко-филологический, но не сделался ни юристом, ни профессором истории, о чём он долго мечтал. Он служил в двух министерствах, по двум разным областям государственного дела и быстро выдвинулся настолько, что два раза являлся официальным представителем России на международных съездах. Но его административная карьера скоро оборвалась, и для него закрыт был доступ в какое бы то ни было министерство. Он был писателем ещё в половине 70-х годов и его журнальные статьи, "Катедер-социалисты в Германии" привлекли общее внимание, а потом он очутился в городе Таре в качестве человека, стремившегося "в более или менее отдалённом будущем" разрушить существующий строй. Потом он объявился в Казани в качестве статистика, в Н.-Новгороде в том же виде, в Петербурге заведующим статистическим, бюро при городской управе вместо проф. Янсона, А потом -- редактором "Русского Богатства", жителем Петропавловской крепости, невольным гражданином гор. Ревеля, -- потом снова сидел в тесной квартирке редакции "Русского Богатства" и снова сидел в тюрьме, -- и наконец, председателем Литературного Фонда, бесчисленных банкетов, заседаний, союзов, обществ...
Это, конечно, за исключением последней стадии, в общем со многими случалось, но у Анненского всё это выходило как-то легко, свободно и красиво. Благосклонно, улыбаясь, шёл он в ссылку, в Петропавловку и в Ревел, как-то легко, без всяких усилий из министерства переходил в сравнительно тогда еще новое дело, в земскую статистику, а оттуда в редакцию "Русского Богатства", и везде, как-то естественно и просто, без всяких усилий занимал выдающееся положение, как-то тоже естественно и просто сделался председателем обществ, банкетов.
У Н. Ф. Анненского были редкие способности, предопределявшие эту исключительную роль его. Эта не фраза из хвалебного поминального слова. У него была необыкновенная, исключительная память, какой мне, по крайней мере, не приходилось встречать в своей жизни, -- вернее, редкостное сочетание разных памятей.