А третий разговор был в Ницце, в одну из наших совместных прогулок по Promenade, после того, как его сердце несколько окрепло, и я разрешил ему более длинные прогулки. Он шёл сравнительно легко, без одышки и, видимо, наслаждался ярким солнцем, и синим морем, и голубым небом, и вдруг заговорил о своём январском петербургском сердечном припадке.

-- Знаете, С. Я, до такого позора дошёл, что смерти испугался. И даже спросил у доктора, доживу ли до утра.

Он смеялся и как будто бы извинялся за свою петербургскую слабость...

-----

Подошли другие тревожные дни. Готовилось чествование Герцена и местный комитет усиленно звал Н. Ф. к участию в торжестве. И он сам желал непременно участвовать, и трудно, жестоко, почти невозможно было воспретить ему это участие. Нужно помнить, что юность Н. Ф. прошла под огромным влиянием Герцена, о чём, как и о значении Герцена для России конца 50-х и начала 60-х годов, он много раз говорил мне раньше. Быть может, нужно признать, кроме того, что из русских писателей и общественных деятелей никто не был так близок к Герцену, как Н. Ф. Анненский, -- по блеску и разносторонности натуры, по комбинации ума и художественного чувства, по яркости, страстности и напряженности духа. И Анненский не мог отказаться от участия в чествовании памяти его Герцена. А, между тем, нельзя было позволить ему принять участие в этом празднестве в той мере, в какой Анненский обычно принимал участие в подобных торжествах. Он сердился на насилие, которое я употреблял над ним, и нам с Александрой Никитичной стоило большого, труда уговорить его, чтобы он не ездил на кладбище к памятнику, где должно было происходить главное торжество, и чтобы он только побыл на площади, где должна была собраться процессия и посмотрел, как она двинется с пением и флагами на Ниццское кладбище. Отказать ему в участии в вечернем заседании, посвящённом памяти Герцена, и последовавшем банкете, невозможно было уже по тому одному, что это происходило в том же отеле, носившем русское название "Родной Угол", в залах нижнего этажа, под его комнатой, -- невозможно потому, что он гораздо больше волновался бы, если бы оставался в своей комнате. Я разрешил ему участвовать, взявши только с него слово, что он не будет принимать деятельного участия и выступать с речью.

И он участвовал и, кажется, это был последний банкет в его жизни, последнее участие его в собрании, на людях, на толпе.

На другой же день я уехал из Ниццы и больше не видал Николая Фёдоровича. Такт, он и остался в моей памяти на председательском месте среди русских изгнанников и иностранных лиц, обращённых к нему, ждавших от него слова, -- весь белый, как снег, и какой-то особенно светлый. И, конечно, нарушил конституцию и сказал слово, короткое и горячее слово Анненского о русских изгнанниках за границей и об изгнанниках у себя дома в России. Я плохо помню, что он говорил, так как занял наблюдательный пост против него и всё смотрел, как он говорит; но он сказал своё слово, думаю -- последнее своё публичное слово. И последний раз видел я жест его, и остался он в моей душе за этим последним председательским столом, и как лопнувшая, но всё ещё звенящая струна, звучит в моих ушах его благородный, милый, волнующий голос.

Источник текста: "Русское богатство", No 10, 1912