II
Последний раз я виделся с ним в Ницце. Он приехал ко мне в Ниццу нынешней ранней весной после перенесённого им в январе в Петербург страшного сердечного припадка. Я устроил его в соседнем со мной доме и всякое утро мы здоровались с ним с наших смежных балконов. И всякий день я бывал у него.
Он приехал -- тяжёлый, трудный, как бывает с людьми вдруг заболевшими и как-то внезапно сделавшимися тяжёлыми, потерявшими то, что делало их лёгкими и подвижными. Трудно поднимался он по лестнице, небольшой отлогой лестнице только в бельэтаж, просыпался ночью от того, что не хватало ему воздуха, и, случалось, когда мы ходили по ровной как пол Promenade des Anglais, он останавливался, как будто посмотреть на море -- я всегда знал, что его "схватило за сердце".
Мы выработали конституцию и скрепили её договором, -- спускаться ему в столовую в нижнем этаже только раз в день, чтобы не трудить его сердце, и определили, до какой скамейки на Promenade des Anglais он может ходить, и сколько сидеть и когда возвращаться назад. И только дух Анненского оставался всё тот же, менее всего думал он о себе и полон был, как всегда, вопросами русской жизни, редакционными делами. И всегда нарушал нашу конституцию и стремился выйти из установленных ему норм. Когда я встречал его на скамейке, значительно отстоявшей от предусмотренной договором, -- он в оправдание говорил:
-- Но ведь я себя превосходно чувствую... И посмотрите -- какая красота кругом!
Красота ниццских дней нынешней весной была редкая даже для Ниццы. Было ещё нежарко, но стояли тёплые сияющие дни, было тихо, ласково плескалось море у берега, гонялись пред нами бесконечной лентой яхты, как птицы с белыми крыльями, летали пред нами над морем и над нашими головами ежедневно аэропланы, мимо нас шла Ниццская феерия, люди в цветах, экипажи, увитые цветами, -- и чувствовалось, как Н. Ф. упивался всей этой яркой красотой, тишиной и лаской южного моря, яркостью и блеском разноплеменной толпы... Он превосходно себя чувствовал в тот день, несмотря на то, что только что собирался умирать. В первые же дни по приезду в Ниццу у Н. Ф. сделалась лёгкая инфлуэнца, но и этой маленькой инфлуэнцы было достаточно для того, чтобы больное сердце сразу ослабело, и чтобы появились отёчные хрипы в лёгких. И пришлось нам с Александрой Никитишной пережить два страшных дня, когда он почти не спал, ему не хватало воздуху, когда приходилось вспрыскивать камфору и стрихнин, ставить бесчисленные банки...
Он благосклонно и философически относился к банкам и впрыскиваниям и ко всему, что мы над ним проделывали, и, как только немножко отдышался, так снова проснулся в нём прежний Н. Ф. Аннненский. Заволновался редакционными делами, и по утрам я видел его на балконе погруженным в чтение большой книги, которую ему нужно было прочесть, или заставал его за чтением рукописей. А когда приходили к балкону его отеля
маленький итальянский оркестр и певцы со своим репертуаром старых, милых, не умирающих итальянских мелодий, которые он, кажется, все знал, или старик-одиночка со своей разбитой хриплой шарманкой, -- Н. Ф. подпевал и становился в позу, приличествующую артисту, который должен исполнять данную арию и проделывал должные жесты.
Он знал, что умирает. Давно в Нижнем был у нас разговор на тему, как хорошо умереть вовремя, пока силы не потеряны и жизнь не потускнела, и не сделался ты полутрупом, бременем для родных и близких. Несколько лет спустя было продолжение разговора, не помню, по какому случаю, кажется, после моего медицинского визита, когда я ему делал строгие внушения. Смысл его ответа на моё внушение был приблизительно такой:
-- Ну, С. Я., разве не всё равно? Так, сразу, бултых и кончено. Умереть, пока жив.