"Русское богатство", 1905, No 11--12.
"Они еще натворят делов"
Выражение "черная сотня" очень неудачно. Не говоря уже о совершенно нежелательной комбинации терминов "черная сотня" и "черная кость", -- по существу это слово не выражает содержания или, вернее, смешивает совершенно разные содержания. Смешивает в одно, -- и людей темной души, -- самый худший сорт черносотенников, куда входят и профессора, и ученые, и люди либеральных профессий, и даже общественные деятели, регистрируемые в прогрессивном лагере, и людей темной мысли, которые не виноваты в том, что государство употребило все усилия, чтобы не допускать к ним никакого света.
"Они просто обыватели, в той или другой форме связанные с полицейским участком. Только люди, долго жившие в провинциальных городах, знают, что такое полицейский участок в жизни обывателя. Если чиновник, человек либеральной профессии, дворянин, крупный купец своими связями, знакомством с писанным законом до известной степени освобождены от его власти, то есть целые категории профессий, всецело находящиеся во власти участка. Мелкий лавочник, трактирщик, подрядчик и проч., и проч. могут жить только с разрешения участка и во всякую минуту дня и ночи протоколом, актом о не свежей провизии, о несоблюдении санитарных требований и обязательных постановлений, о скандале в гостинице, о тухлой солонине и недоданных рабочим деньгах у подрядчика можно прекратить эту жизнь и остановить дело. На этом неограниченном значении полицейского участка и выросла знаменитая пословица: "от сумы да от тюрьмы не отрекайся".
"Есть профессии, покоящиеся целиком не на писанном законе, а на обычном праве полицейского участка: негласные дома терпимости, негласные игорные дома, притонодержатели, конокрады, приемщики краденого, воры и мошенники находятся уже в полной власти полиции, от которой зависит целиком их вопрос: быть или не быть.
"Если русский обыватель вообще привык получать mot d'ordre из участка и ждет, когда ему скажут, что в такой-то день разрешается торжествовать, а в такой -- печалиться, разрешается встретить нового любимого губернатора и проводить старого любимого; разрешается производить пожертвования на Красный Крест и усиление флота, -- то обыватель, ютящийся около полицейского участка и от него целиком зависящий, т воспитанный рядом поколений в неустанном трепете пред участком, определяет свое политическое настроение велениями, исходящими из участка. Говорят -- радуйся, он радуется; составляй телеграмму -- он составляет; посылай адрес -- он посылает. И, конечно, когда ему скажут бей -- он будет бить".
С тех пор моя основная точка зрения не изменилась, и все то, что совершалось в России с того времени, -- и что после 17-го октября вылилось в определенную форму контрреволюции, по-видимому, декретированной из Петербурга -- только подтверждало высказанную мною тогда основную точку зрения. Черносотенная, так называемая, патриотическая манифестация получила
окончательную форму, выработала свою обрядность, известный обязательный ритуал.. Наиболее короткую и законченную формулу дала Калуга. Не помню буквально текста телеграммы, но она врезалась в моей памяти во всей своей лаконической вразумительности. Было молебствие... потом процессия: впереди портрет государя, за ним губернатор Офросимов с чиновниками, а потом погром -- грабеж и убийства. Эта единственная по своей короткой и точной вразумительности телеграмма, обошедшая все газеты, совершенно явственно и вразумительно выясняет схему всех патриотических манифестаций, погромов тоже, происходивших одновременно с Калужским и сопровождавших манифест 17-го октября. Из Петербурга, если верить сообщениям газеты "Русь", по одной и той же проволоке, только что звеневшей о свободах и неприкосновенности личности, полетела другая телеграмма: "не препятствовать проявлению патриотических чувств русского населения".
Губернаторы, осведомленные в авторитетности источника телеграммы, гарантирующего их безнаказанность, принимали телеграммы не "к сведению", а к "исполнению".
Отдавался приказ по участкам "вверенной" губернии, а участки немедленно мобилизовали те силы, о которых я писал в статье "Руси", и выработанный "порядок дня" "исполнялся". Молебен, портрет государя, явно или тайно присутствующий губернатор или исправник, казаки и войско, а потом погром, расхищение чужого имущества, убийства, выкалывание глаз, вбивание гвоздей, изнасилование женщин, разбивание грудных детей об угол домов, поджоги и сжигание живых людей, -- одним словом, все то, что сделалось злонамеренной принадлежностью патриотических манифестаций. Эта установленная обрядность спаяла навеки в сознании народа вместе портрет государя, казацкую нагайку, губернатора или исправника, черную сотню, грабеж, убийства, поджоги, закалывание детей, изнасилование женщин... под охраной казаков и войск... И не удивительно, что появление портрета государя на улицах города возбуждает теперь панический ужас среди мирных обывателей. И не одних обывателей. Знакомый полицейский чиновник настойчиво предупреждал меня об имеющем быть в том городе, где я жил, погроме и, видя, что я сомневаюсь и не доверяю ему -- шепотом, с испугом на лице {Теперь многие полицейские чиновники, не слишком яростно создающие карьеру, боятся и не желают погромов в виду удостоверенного историей риска для них самих.}, добавил: