-- Портрет уже достали!
Тогда я поверил и вскоре убедился, что положение вещей было очень серьезно.
Да, это все так, но нужно помнить, что черносотенники не исключительно хулиганы, а также и обыватели, местные жители; что, рядом с активными погромщиками, стоят люди, так сказать, пассивные погромщики, я бы сказал: люди, не противодействующие погромам, но молчаливо санкционирующие их, и что нельзя сводить только к участку все то сложное и трудно поддающееся учету, что называется черной сотней.
Замечательно, что черносотенники активные, настоящие грабители и убийцы никогда не выставляли в голом виде своей программы, не говорили, что они хотят поживиться чужим добром, что они жгут и убивают по приказу из участка, а апеллировали к идеям высшего порядка. На юге, на севере, на востоке были разные объекты погромов и разные мотивировки. Били ли студентов, а за отсутствием их ребят-гимназистов в Курске, интеллигенцию вообще в Нижнем Новгороде, специально медицинский персонал в Балашове, земцев в Тамбове или евреев на юге, везде были слова высшего порядка, мотивы, так сказать, идеалистические.
Поругание православной веры, еврейский царь, опасность разрушения государства российского и необходимость землеустроения и проч., и проч., -- везде фигурировало все это море клеветнической лжи, которое родилось в петербургских и местных участках, которое рождается в воздухе, насыщенном вонючими газами борющегося за существование старого режима.
И опять повторяю, никто не говорит, что он идет грабить, резать, жечь. Очевидно, им нужна санкция не одного участка. Они легче себя чувствуют, когда их благословляет священник, когда им предшествует губернатор, портрет царя, а за их спиной стоят люди, участвующие в патриотической манифестации не для грабежа, а от чистого сердца во имя этих лозунгов сохранения веры от поругания, самодержавного русского государства от еврейского царства, оберегания его от расхищения его инородцами. Такие люди везде есть, они не грабят и не жгут, и именно к ним апеллируют организованное полицейское и уличное хулиганство. И, замечательно, что и газетные сообщения, и рассказы очевидцев устанавливают одно -- грабит и убивает не большинство патриотических манифестантов, а меньшинство и успевает оно производить колоссальные погромы и массовые убийства, только благодаря пассивному отношению к погрому большинства, с одной стороны, и с другой -- в особенности благодаря активной охране погромщиков казаками и войсками.
Кто же они, -- эти люди, как я сказал, не препятствовавшие погромам, на чей авторитет опирались грабители и убийцы, негодяи сверху и снизу, чье молчаливое согласие давало им моральную силу, известное освящение? Я бы назвал их: люди "старого понимания любви к отечеству и народной гордости".
Какая это была любовь к отечеству и в чем состояла народная гордость, известно всякому. Могущественное государство, огромная военная сила, захват смежных областей, беспредельность границ, подавление народностей, входящих в состав русского государства -- вот объект любви и народной гордости старых русских людей. "Шапками закидаем", "Гром победы раздавайся", "Покорим под ноги врага и супостата" -- вот формулы, в которых выражалась эта любовь к отечеству. Люди старые, видевшие хоть одним глазом крепостную Россию, помнят, что именно таково, еще недавно, было почти всеобщее понятие любви к отечеству и народной гордости. И люди, изменившие это старое понимание, вероятно, помнят тот патриотический восторг, который возбуждал у них, подростков, генерал Суворов, гоголевская тройка и знаменитое Пушкинское "Клеветникам России".
Это была не черносотенная психология, это было понимание почти всей подавляющей части России. Целые столетия "собирания Руси", целые столетия расходования всех сил и всех людей страны на достижение внешнего могущества, на округление границ, на поглощение народностей, вклинивавшихся в территорию, создавали известный культ военного могущества, медлительно и долго складывали в массах смутное сознание важности, неизбежности, патриотического долга поддержания этого внешнего могущества. И, когда границы округлились, кончилась прежняя настоятельная надобность исключительного военного лагеря, когда русские войска стали усмирять венгерцев, освобождать болгар, охранять неприкосновенность Китая и Кореи захватом Порт-Артура и Манчжурии и устройством концессии на Ялу, -- по инерции, по привычке -- общественная мысль шла все в том же направлении, т.е. сосредоточивалась на внешнем могуществе, игнорируя гражданственность. Я говорю о несознательной, стихийной общественной мысли.
Правительство давно уже не по инерции, а с заранее обдуманным, злостным намерением утилизировало то, веками складывавшееся, смутное народное сознание, и с заранее обдуманным намерением воспитывало общество все в том же кошмаре военной славы, принесения личности в жертву молоху военного могущества и давило всякие проявления гражданственности, всякие попытки внутреннего устроения государства российского. В правительственных манифестах, с церковных кафедр, из кулуаров нововременного парламента неслась все та же единственная проповедь: покорим под ноги врага и супостата, и с уменьшением внешнего врага и супостата, таковым постепенно оказывались: то армяне, то евреи, то финляндцы, то поляки; наконец, внутренние враги, -- те, которые вложили новое понятие в старую формулу любви к отечеству и народной гордости, кто хотел перенести центр тяжести государственной жизни на установление справедливых норм гражданской жизни, на создание внутреннего могущества России.