В превосходной повести Куприна "Поединок" фельдфебель или унтер-офицер втолковывают солдатам, что внутренние враги, это -- бунтовщики, студенты, конокрады, жиды и поляки. Так просачивались долгие годы с верхов правительства и из подворотни "Нового Времени" вонючие государственные идеи.

Когда русские военачальники отдавали на разграбление взятые города солдатам и совершались невероятные жестокости, когда Россия грабила другие народности, отнимала у армян их земли, угнетала Польшу, ломала и коверкала Финляндию, люди старого понимания любви к отечеству и народной гордости любовались зверскими и мошенническими подвигами своего правительства, рукоплескали и говорили:

-- Так им и надо, горло бы им перервать, бунтовщикам!..

Да, русские люди выросли, поднялись нравственно и умственно, стали любить Россию не за ее военное могущество, не за эту звериную силу, не за те насилия, которые она проявляла в отношениях к другим народностям, а за то общечеловеческое, чистое и высокое, что вопреки усилиям правительства, наперекор истории, нес в себе русский народ, стали гордиться тем вкладом, который Россия делала последние десятилетия в общечеловеческую сокровищницу духа, -- в области литературы, идей, искусства, -- и тем великим вкладом, "который она внесла в истекшие воистину чудотворные двенадцать месяцев в общую гражданскую жизнь человечества; но за этими людьми нового понимания внутреннего домостроительства продолжала и продолжает стоять стена темных людей прошлого уклада внешней политики. Как везде и всегда, эта внешняя политика, помимо подавления гражданственности, систематически развращала население. Известно, что уголовные преступления по кодексу мирного времени становятся патриотическим подвигом по кодексу войны и внешней политики -- и грабежи, и захваты чужого имущества, и убийства, и поджоги, -- за веру, царя и отечество можно было безнаказанно душить людей, грабить дома, избивать мирных жителей до детей включительно.

И оттого, что любовь к отечеству была мохнатая, звериная любовь к сильному и страшному своей силой государству, что нам нечем было гордиться "в семье других стран, кроме стальной щетины штыков", и можно было говорить клеветникам России и кичливому ляху только одно: "Иль мало нас? Или от Перми до Тавриды" ... -- наш русский патриотизм получил особенный свирепый характер.

Да, двенадцатидюймовые японские орудия разбили старый кувшин русской народной гордости, и мерзость запустения оказалась там, где люди полагали сокровища своего народного бытия, и раскрывшиеся раны России оказались так глубоки, так грозны и вонючи, что темный человек старого уклада в ужасе отшатнулся и разразился проклятиями. Но он остался человеком старой любви к отечеству и народной гордости. На историческую сцену со страстью и неотразимой силой логики вышли люди нового понимания любви к отечеству и народной гордости, но, если идеи на штыки не улавливаются, то и старое миропонимание, складывавшееся сотни лет, не устраняется из жизни сразу ни бомбами, ни прокламациями, ни японскими снарядами. Оно разбито, разгромлено, но на его место не встало новое, в старую формулу не влито новое содержание.

И вот они, люди старого понимания, выбитые из вековой позиции внешнего могущества и не просветленные новым пониманием, стоят в недоумении перед тем, что нахлынуло на них, стоят испуганные, колеблющиеся, сомневающиеся. У них остались старые дорогие символы и они жадно впитывают в себя то, что шлется негодяями сверху и негодяями их участка, рассказы о поругании русских храмов и икон, о грядущем еврейском царстве, о разрушении государства российского, -- и мохнатые звериные сердца содрогаются. Пока они сомневаются и колеблются. Они не противодействуют, но активно и не содействуют патриотическим грабежам и убийствам, они не содействуют, но активно и не противодействуют забастовкам, так бьющим их по карману, -- не противодействуют, так как колеблются, не уверены в неправде бьющих и инстинктивно чувствуют правду бастующих; но они скоро перестанут сомневаться и колебаться и восстановят нарушенное равновесие духа и то, к чему они придут, будет очень важно для России, и пока на это решение могут оказать большое влияние люди нового понимания русской истории и жизни.

Я не хочу никого учить, моя задача прежде всего разобраться в сложном, многими односторонне понимаемом, так называемом, черносотенном движении, но я не могу не высказать нескольких соображений.

Задачи и тактика центра и периферии, в особенности огромной и пестрой русской периферии, должны быть разные. Если настоящий исторический момент требует широкой государственной постановки партийных программ, если здесь, в Петербурге, логично и законно,-- отмежевывание друг от друга, партии от партии, если Петербург должен заниматься решением принципиальных, повторяю, государственных вопросов, -- то перед периферией, перед глубинами России, стоит другая задача и другая тактика. Там, где полтора человека одной партии, и два с половиной другой, размежеваны друг от друга, бесконечные партийные споры, держа местную духовную жизнь в рамках партийных разногласий, оставляют вне воздействия, вне поля зрения, большую часть населения.

Тот, кто знает провинцию, -- и чем глубже она, тем это справедливее, -- согласится, что там необходимы прежде всего "первые начатки грамоты" -- проведение в жизнь элементарных основ новой русской гражданственности, и первая задача местных людей отмежевывать новую Россию от старой России, просвещать темных людей, вливать новое содержание в старую формулу любви к отечеству и народной гордости.