-- Жидовъ будутъ бить, баринъ! -- здоровается онъ со мной.
-- Какъ жидовъ бить? Скоро?
-- Тамъ скажутъ...-- бросилъ онъ мнѣ и пошелъ дальше.
Пришелъ старикъ Берка, блѣдный, дрожитъ, глаза у него расширены и остановившіеся, какъ у лунатика, и должно быть онъ ничего не видитъ. И дрожитъ его голосъ.
-- Вы слышали, господинъ нотаріусъ? Вы знаете? Вы вѣруете въ Бога, господинъ нотаріусъ? Въ вашего Бога?
Онъ изъ тѣхъ же Балокъ, гдѣ я родился, и прожилъ тамъ, какъ и я, свое дѣтство, торговалъ въ отцовскомъ шинкѣ, въ отцовской лавкѣ, и былъ пріятелемъ всѣхъ жителей Балокъ. А потомъ, 20 лѣтъ назадъ, пришла къ нему громада и сказали, что приказано жидовъ бить, а они не хотятъ его бить по дружбѣ, потому что не видали обиды отъ него, и отвезутъ его въ городъ. И нагрузили на мірскія подводы его семью и имущество и, какъ ни протестовалъ онъ, отвезли его въ городъ. А въ городѣ били и, быть можетъ, убили-бы, если бы не заступились тѣ же люди изъ Балокъ -- они не желали возвращаться изъ города съ пустыми телѣгами. Тогда сошла съ ума его жена и умерла въ сумасшедшемъ домѣ, и сынъ, когда подросъ, не пожелалъ жить въ Россіи, а уѣхалъ въ Америку, и должно быть умеръ тамъ. И мнѣ кажется, что одинокій Берка все забылъ -- и жену, и сына и помнитъ только тотъ ужасъ, и должно быть такъ же тогда расширенные глаза были полны ужаса. Кажется, онъ не слышитъ, что я ему говорю, и шепчетъ про себя свои неслышныя слова,-- должно быть мольбы къ своему Богу, въ Котораго онъ вѣритъ.
Мимо окна идетъ,-- онъ утромъ уходитъ въ городъ -- Скрипка, видитъ Берку и заходитъ ко мнѣ.
-- Будутъ васъ бить, Берка,-- это вѣрно... Завтра будутъ на 15 іюня.
Онъ тоже съ дѣтства знаетъ Берку и расположенно говоритъ ему:
-- Ты, Берка, ко мнѣ приходи съ утра... У меня не тронутъ. Я мундиръ надѣну, регаліи...