Онъ веселъ и благодушенъ, и нѣтъ недоумѣнія на лицѣ его. Онъ знаетъ старую исторію Берки, но желаетъ снова слушать и смѣется, гдѣ ему кажется смѣшно въ разсказѣ Берки.
-- Такъ и говоритъ громада,-- хохочетъ и переспрашиваетъ Скрипка:-- казали бить?
-- Казали бить...-- какъ эхо отвѣчаетъ Берка.
-- Да кто казалъ? Они дурные...
Очевидно Берка не знаетъ, кто "казалъ", и, какъ эхо, повторяетъ:
-- Казали бить...
-- Да, будутъ бить,-- успокоительно говоритъ Скрипка,-- это вѣрно. Ничего не подѣлаешь... Ты приходи...
И не было недоумѣнія въ лицѣ Скрипки,-- эпически ясно было его лицо и эпически просты были его слова, какъ "казали бить",-- которыя такъ упорно повторялъ Берко...
А потомъ ночь пришла,-- та же сладко-пахнущая, кроткая, бездонно-глубокая, многозвѣздная ночь, которую люди любятъ, ночь, въ которую люди молятся... А въ открытыя окна несся шумъ изъ города, тревожный, настороженный. За воемъ собакъ, за умиравшимъ шумомъ экипажей вставали звуки, пугающіе, смутные, какъ шорохъ ночью въ лѣсу,-- словно крадется кто-то жестокій, злобный, ненавидящій...
Въ переулкѣ показались люди. Темныя, безмолвныя тѣни вырывались изъ густой тьмы ночи, смутными силуэтами вставали въ свѣтѣ моего окна и снова погружались въ густую плотную тьму. Одинъ, еще одинъ, трое, опять одинъ, огромный и темный съ медлительными тяжелыми шагами. Все идутъ, какъ много идетъ ихъ туда въ настороженную тьму! Чиркнула спичка, и желтой точкой мелькнула закуренная папироска, кто-то что-то сказалъ, и мнѣ на мгновеніе показалось, что я узналъ голосъ маляра съ эспаньолкой. А потомъ опятъ стало тихо и безмолвно. Отцвѣли жасминъ и сирень, облетѣли бѣленькіе цвѣточки со старой яблони, и осталась одна акація, и изъ городского сада, съ площадей и бульваровъ, и садовъ несся однотонный, тяжелый и душный запахъ бѣлой акаціи. А съ темнаго неба смотрѣли звѣзды, далекія, чуждыя, безучастныя... Мнѣ показалось,-- прошло ужасно долго, когда снова показались люди. Они шли назадъ по моему переулку быстрыми, рѣшительными шагами и слышенъ былъ смутный говоръ въ толпѣ...