Тотъ шестилѣтній мальчикъ будетъ помнить,-- ему напомнятъ... И месть не будетъ только священнымъ долгомъ передъ отцомъ, она будетъ элементарной корсиканской порядочностью, хорошимъ корсиканскимъ поведеніемъ,-- иначе общественное мнѣніе покроетъ его позоромъ и съ негодованіемъ отвернется дѣвушка, которая его полюбитъ. Къ двадцати годамъ (повидимому, совершеннолѣтіе для вендетты) онъ будетъ готовиться дѣлать вендетту, начинать войну. Это будетъ война, такъ какъ тотъ или, вѣрнѣе, тѣ, которымъ онъ будетъ дѣлать вендетту, знаютъ и ждутъ и въ тѣсной деревенской жизни, которой они живутъ бокъ о бокъ съ нимъ, изучаютъ его, принимаютъ свои мѣры, избѣгаютъ опаснаго момента. У него нѣтъ недостатка въ учителяхъ, за нимъ опытъ прошлаго, исторія, онъ выбираетъ моментъ и... дѣлается бандитомъ.
Теперь начинается настоящая война съ ея моралью, вѣрнѣе, съ ея логикой, война на два фланга -- съ жандармами и съ тѣми, которые будутъ дѣлать вендетту. Ему нужно хорониться, нужно имѣть своихъ гидовъ, которые доставляли бы ему пищу и свѣдѣнія о намѣреніяхъ враговъ, нужно знать сыскъ и противъ сыска враговъ устроить свой сыскъ, заключать перемирія и нарушать ихъ, хорониться, какъ волкъ, за которымъ гонятся собаки, и быть готовымъ, какъ волкъ, хватать за горло собакъ... И все время имѣть напряженные нервы стоящаго на дощечкѣ надъ пропастій человѣка, быть равнодушнымъ къ крови и страданіямъ, равнодушнымъ къ смерти, которая смотритъ ему въ лицо изъ-за каждаго куста, изъ-за каждаго камня.
А вѣдь это весь корсиканскій народъ! Раньше, послѣ совершеннаго однимъ изъ членовъ рода убійства, весь родъ, всѣ родственники брались за оружіе, такъ какъ всѣ они дѣлались объектами вендетты. И теперь не можетъ чувствовать себя въ безопасности ничѣмъ неповинный учитель математики бастіанской гимназіи, и теперь въ отравѣ лжи, измѣны, предательства, злобы, жажды крови и... равнодушія къ крови и смерти воспитываются корсиканскія души.
Это ужасно! Ужасно рабство и, если взять его въ широкомъ масштабе, быть можетъ, главный ужасъ его будетъ не въ томъ горѣ и страданіяхъ, которыя переноситъ народъ въ рабствѣ, а въ той отравѣ, которая постепенно -- и чѣмъ дольше и сильнѣе рабство, тѣмъ глубже -- проникаетъ въ рабій народъ,-- отрава души его, постепенное наростаніе и глубокое проникновеніе рабьей мысли, рабьихъ чувствъ.
Кончилось рабство, кончились горе и страданія, связанныя съ нимъ, а рабья душа -- все рабья, и дѣти и внуки рабовъ такъ безконечно медленно освобождаются отъ рабьей отравы.
Давно кончились гражданскія войны на островѣ. Никогда не знавшій рабства, народъ теперь полноправный гражданинъ Франціи, посылаетъ депутатовъ, вотируетъ законы; давно у него печать, свободное слово, лицеи и школы, и судъ страны -- ихъ собственный судъ... А трупный ядъ все не выходитъ изъ корсиканской души, и вендетта все дѣлаетъ свое мертвое дѣло.
Мертвое дѣло... То, что было раньше родовой самообороной и въ безсудное время корсиканской жизни -- высшей инстанціей, въ чемъ былъ смыслъ жизни и, въ мѣру того смысла, нравственность и законность, что было живымъ необходимымъ дѣломъ, гдѣ жестокость была необходимой жестокостью,-- то теперь сдѣлалось беззаконнымъ, безсмысленнымъ и безнравственнымъ, лишней жестокостью, лишнимъ дѣломъ, мертвымъ дѣломъ.
И рядомъ, всего въ одиннадцати часахъ пути,-- Франція, Европа, другая жизнь. Тамъ тоже есть своя Корсика, есть лишнее, мертвое и не нужно жестокое, есть утѣсненіе человѣкомъ человѣка, есть дуэли и войны, съ ихъ логикой и моралью, есть этика французскаго генеральнаго штаба, нѣмецкаго желѣзнаго кулака, есть всякаго рода кишиневскія этики. Старые трупы еще не сгнили, и все это мертвое и отживающее, какъ глыбы древнихъ термъ, вкрапленныя въ новыя зданія Рима, живетъ рядомъ съ новымъ, живымъ, не смѣшиваясь, образуя то черезполосное владѣніе, которое представляетъ изъ себя современная культурная человѣческая душа. Но тамъ жизнь расширилась, разлилась, какъ море, становится все сложнѣй и тоньше, и неуклонно идетъ въ сторону свѣта, правды и любви, отметая старое, гнилое, ненужное, распускаясь новыми яркими побѣгами. А тысячелѣтнее слово вендетта и по сіе время такъ-же громко и властно звучитъ на островѣ, и по сіе время корсиканецъ все бьется въ темныхъ ущельяхъ своего темнаго острова, въ кривыхъ закоулкахъ дѣдовскихъ завѣтовъ -- великій и жестокій, герой и предатель, молчаливый, суровый, безъ красокъ жизни, безъ радости въ сердцѣ.
Ярмо натираетъ шею и сгибаетъ спину. Жизнь можетъ снятъ ярмо, упразднить извѣстный строй жизни, но строй души, строй мысли и чувства долго продолжаетъ жить, и медленно разгибается согнутая спина. Жизнь упраздняетъ рабство, но выработанная рабствомъ техника остается, и долго народъ будетъ поставлять спеціалистовъ по рабству, лакеевъ, не имѣющихъ своей воли и своей чести и знающихъ только барскую волю и барскую честь, вѣрныхъ слугъ не токмо за страхъ, но и за совѣсть. Корсиканская жизнь выработала другую технику и даетъ другихъ спеціалистовъ. Она не дала ни одного крупнаго поэта, мыслителя, ученаго, но она дала много знаменитыхъ генераловъ, начиная съ того огромнаго корсиканскаго человѣка -- Наполеона, въ которомъ такъ много Корсики и котораго такъ много на Корсикѣ, дала ловкихъ дипломатовъ, и мой знакомый, прекрасно знающій современную Корсику, сообщилъ мнѣ, что огромное количество французскихъ жандармовъ, полицейскихъ и сыщиковъ рекрутируется изъ Корсики и, между прочимъ, этими корсиканцами полонъ Парижъ.
Жизнь упраздняетъ дѣло, но долго утилизируетъ выработанную имъ технику, иногда зло и каррикатурно утилизируетъ. Большіе и малые корсиканскіе Наполеоны идутъ въ жандармы и сыщики, наши кавказскіе Амалатъ-Беки нанимаются въ лѣсные сторожа и объѣздчики южнорусскихъ имѣній, а дагомейскимъ амазонкамъ и "Дикой Америкѣ" только и осталось на свѣтѣ упражняться въ берлинскомъ циркѣ и на московскомъ Ходынскомъ полѣ.