Пожелтѣвшей зашумитъ.
Тотъ осенній вѣтеръ дальній,
Тѣ умершіе листы
Говорятъ, какъ другъ печальный,
Какъ увядшія мечты...--
пишетъ В. Н. въ 1889 году въ Шлиссельбургской крѣпости. Были вліянія, -- литературы, эпохи, быть можетъ, личныя вліянія... Но В. Н. была не изъ тѣхъ, которые легко принимаютъ окраску среды, она никогда не была глиной въ рукахъ горшечника. Въ извѣстномъ смыслѣ она сама складывала себя, сама выбирала среду, сама отыскивана и выбирала свой путь, и если людей раздѣлять на глину и горшечниковъ, -- была горшечникомъ, а не глиной. Тогда, въ 71-мъ году въ Тетюшскомъ уѣздѣ, да и во всей Россіи, не много было дѣвушекъ, которыя уѣзжали за границу учиться медицинѣ, и очень мало было женщинъ, которыя черезъ годъ послѣ брака мѣняли уютное дворянское гнѣздышко на анатомическій театръ и химическую лабораторію заграничнаго медицинскаго факультета. Она шла не по проторенному пути, а была въ первыхъ рядахъ русскихъ женщинъ, прокладывавшихъ пути будущимъ поколѣніямъ русскихъ женщинъ, закладывавшихъ фундаментъ одного изъ немногихъ русскихъ зданій, которыми Россія вправѣ гордиться предъ Западной Европой.
Въ 1876-мъ году В. Н. возвратилась изъ-за границы революціонеркой, запасшись наукой, съ новымъ пониманіемъ "добра". И опять-таки она сама складывала себя, сама вырабатывала формулу "добра", которое нужно было нести, по ея мнѣнію, въ Россію. Конецъ шестидесятыхъ годовъ и начало 70-хъ было временемъ перелома русской жизни, временемъ исканія новыхъ путей, новыхъ методовъ въ жизни. Кончался періодъ непреклоннаго естествознанія и мыслящихъ реалистовъ, только что появился "Прогрессъ" Михайловскаго. Въ 72-мъ году вышелъ 1-ый томъ "Впередъ" Лаврова, формировался кружокъ "Чайковцевъ" въ Петербургѣ, а съ организовавшійся въ Женевѣ кружокъ русскихъ "вырабатывалъ хожденіе въ народъ"; не было учительства, не было сложившихся программъ, установленнаго "поведенія". Въ періодъ строенія, въ періодъ складыванія революціоннаго движенія 70-хъ годовъ -- вошла въ него Вѣра Николаевна Фигнеръ. За ней было уже шесть лѣтъ жизни внѣ стѣнъ института, замужество, нѣсколько лѣтъ научной работы, -- по тѣмъ временамъ она уже не молоденькой вошла въ революціонную партію. И она вошла послѣ долгой работы мысли, сомнѣвающейся, строгой мысли, послѣ долгихъ споровъ съ Женевскимъ кружкомъ, состоявшимъ, главнымъ образомъ, изъ русскихъ дъвушекъ, судившихся потомъ въ процессѣ 50.
Ей было не легко отказаться отъ своего пониманія добра въ смыслѣ культурно-просвѣтительной работы, ей было тяжело бросить науку, которую она любила, бросить за полгода до полученія диплома врача. Но эта работа строгой мысли привела ее къ заключенію, что народное благо не будетъ достигнуто тѣми путями, которыя она намѣчала раньше, и что другое дѣло, болѣе важное, болѣе нужное, чѣмъ наука, зоветъ ее изъ лабораторіи и клиникъ швейцарскаго университета. Она такъ рѣшила, и ея рѣшеніе, какъ всѣ рѣшенія В. Н., было непоколебимо и неуклонно доведено до конца, -- до приговора къ смертной казни, до 20 лѣтъ Шлиссельбургскаго заточенія.
Съ дѣтства она любила цвѣты, любила музыку... Въ институтѣ она была вѣрующая, -- той сладкой вѣрою дѣтскихъ лѣтъ, которая доносится въ поэтически-грустныхъ отзвукахъ даже изъ стѣнъ Шлиссельбурга, въ воспоминаніяхъ о пасхальной ночи, въ культѣ Христа. Она любила то же самое, она жила тѣми же чувствами, какими жили лучшія дворянскія гнѣзда пушкинско-лермонтовскаго періода. И когда я отвлекаюсь отъ условій дѣйствительности и забываю схему ея жизни, все, что было съ возврата изъ-за границы, -- предо мной встаетъ поэтическій и благородный образъ русской женщины, неизвѣстно почему вылившійся въ Россіи въ такую прекрасную и оригинальную форму, -- русскую женщину давнихъ временъ.
Красивый и благородный давній образъ... Ей писали въ альбомы Пушкинъ и Лермонтовъ свои посвященія, она шла съ мужемъ-декабристомъ въ сибирскіе рудники, она смотритъ на меня съ пожелтѣвшихъ листовъ писемъ людей сороковыхъ годовъ, которыя мнѣ приходилось читать въ архивѣ П. А. Бакунина. Это она встаетъ изъ повѣстей Тургенева, изъ музыки Чайковскаго...