-- Катя, -- замечает вдруг Соловьев, -- on peut faire des bêtises, encore èa passe. Mais faire quelque chose pour les bêtises... -- je trouve que c'est trop...23
Я густо краснею, потому что совершенно была уверена, что он никогда не замечает того, что я говорю, -- а он смеется своим всегда для нас милым смехом.
Отец мой останавливает меньшого брата:
-- Я тебе что сказал? Что ты такой рассеянный? Влюблен, что ли?
Опять молчание. Брат сконфужен, и опять голос Соловьева:
-- Я в его возрасте влюблялся в предметы даже несуществующие и воображаемые, -- говорит он, обняв его за плечо.
-- Думаю, что и теперь еще от этого возраста недалеко ушли, -- добродушно замечает отец.
И снова смех.
У Соловьевых была странная черта, которая удивляла меня в детстве, потом меня заражала и стала казаться неизбежной. На них нападала тоска. Без всякой причины, совершенно неожиданно, посреди наших бесед, иногда смеха -- вдруг что-то случалось.
Сидим, бывало, втроем в тихом пустом доме; все разъехались, за окном скрипят санки, с тяжелым длительным грохотом падают в ухабы, слабо горит на стене старенькая лампа. Мы всегда полны ярких впечатлений, взбудоражены ими, -- то от прочтенной повести Тургенева, то от пьесы или какого-нибудь красивого танцевального вечера. И вдруг у Маши "тоска", и все меняется совершенно. И жизнь, и радость, и самая лампа на стене, и звуки рояля -- все стало другим, тоскливым и грозным, и в то же время таинственнее и прекраснее.