-- За это спасибо, -- серьезно и просто сказал он и помолчал: -- но мы ничего не можем.
У меня сжалось сердце, я не удержалась и торопливо начала говорить ему о том, что меня мучает, чувствуя всю ненужность этого. В чем можно убедить? Что могу я сказать ему нового?
-- Мы -- обреченные. Щепки, которых несет поток, -- сказал он.
-- Это же неверно... -- горячо возразила я, -- знаете ли вы, чего ждут от вас?.. -- Я говорила ему о моем последнем впечатлении, о военной молодежи, об их готовности на все.
-- Отчего вы ничего не предпринимаете? Я путалась, но мы понимали друг друга, и я чувствовала, что он мало трогается моими словами.
-- Нет-нет, -- перебил он меня: -- Разве это возможно? Начать борьбу, значит -- начать гражданскую войну, а это значит -- открыть фронт. Это невозможно, -- упорно и мрачно сказал он.
-- Не нужно этого бояться. Фронт и так открыт.
-- И все-таки во время войны этого нельзя... Не слушая меня и все, думая, он сказал покорно своим русским, каким-то мужицким тоном:
-- Что ж поделаешь? Революция и революция...
Я замолчала.