Уже в одно из последних наших свиданий он сказал:
-- А я вчера с одними друзьями много говорил о вас, о вашем доме. Вся ведь ваша семья по мне всей тяжестью легла на вас -- отразилась и хорошим, и плохим, ярче всего.
Мы заговорились, и меня поразило его понимание таких сторон прошлого, о которых мы никогда не говорили -- наши разговоры были обыкновенно урывками и на темы общие, отвлеченные.
-- Разве вы знали это?
-- Мало ли что я знал, -- со смехом сказал он. А я подумала: -- неужели ты и это разглядел своими пристальными, молчаливыми глазами?
В сущности, мы сами мало знали его, -- о себе он не говорил и был из людей, о которых мало беспокоятся.
Неожиданным было для меня, когда он обратился ко мне с вопросом, где достать Ефрема Сирина. Феофана Исповедника он только что прочел и был занят нашей церковной литературой. Он и в Париже, с первой моей встречи с ним, был вечно занят, хоть, казалось, и много должно было быть свободного времени.
Только придя из Союза, всегда ложился, усталый, на диване своего кабинета, служившего ему и спальней, и дремал, лежа на спине, как-то затихал.
В воскресенье и вечерами -- или писал, или выстукивал на машинке, или возился с инструментами, -- делал из кожи портфели, бумажники, кошельки, что-то чинил.
В квартире были художественные образа, -- одна икона в старой ризе из басьмы, оставлявшей открытыми фигуры Святых, его предков, угодников ярославских. Он приобрел ее где-то в Америке.