Хуже, чем в России было все. И супы французские, ничего нестоющие, и яблоки без вкуса, и трамваи, и язык, его бедность... Иногда на прогулку брали и Захара. Здоровый, смышленный казак, умевший даже недурно произносить название улиц и Place de la Concorde, и разыскавший где-то, как он говорил "жидовскую лавку", где можно было все достать -- и селедки, не хуже, чем в России, и гречневую кашу, надевал новое "канотье" и носки со стрелками. И тоже внутренне все критиковал.
-- Помдытэрры эти у них... Больше ничего, -- задумчиво говорил он, стоя над картофельной полоской, и та же русская тоска была у него в глазах.
С Захаром князь Львов любил долго и серьезно говорить.
-- Если предъявлять к нему требования, как к русскому мужику, то большего желать нельзя: он прямо безукоризнен... -- говорил он.
Больше всего ценил он в нем хозяйственность и то, что он сумел домой, на Кубань, "посылать". Говорили они главное о "земле", и чувствовалось, что разговор этот неудержимо влек их обоих, связывал крепко духовной близостью.
Одна наша прогулка случилась в день Grand Prix.
Доехали на трамвае до Булонского леса, перелезли через ров и шли, сами не зная куда. День был жаркий, воскресенье, везде народ. И все вытоптано беспощадно. Да, кроме того, на каждом шагу наталкивались на спящие в траве группы и пары.
Должно быть, в этот день тоска особенно досаждала его.
-- Это у них всегда, -- спокойно, побуждая в себе брезгливое чувство, -- говорил он, обходя какие-то людские кучи полураздетых фигур.
По шоссе, на которое мы неожиданно вышли, непрерывной вереницей мчались автомобили, как огромные жуки, оставляя запах горелого бензина. Разряженные, загримированные дамы, все в одинакового фасона шляпках-грибочках, придающих всем одинаковый вид. Цилиндры, офицеры и опять дамы, дамы, и гудки, и стоны на разные тона.