-- Ведь нынче скачки... -- вспомнил он.
Так же неожиданно, проплутав долго опять по лесу, вышли мы в огромное, все качающееся вдали от людской тучи, от громадной толпы шляп и зонтов и обгоняющих друг друга автомобилей, поле.
-- Это Longchamp и есть!
Группы лежали и сидели, и стояли кругом на траве, и огромная людская лента растянулась вдоль "дорожки" скачек; росли и пестрели вдалекe трибуны. Гудели голоса, было жарко и местами пыльно. По прекратившемуся движению и плотной цепи стоящих зрителей очевидно было, что скоро "начнется".
Стали и мы.
Стена людей перед нами шутила, переговаривалась, жаловалась на зной. С нами были особенно любезны, -- отдавали бинокль, ставили впереди, объясняли.
-- У нас так бы не сделали, -- сказала я. Он не мог не согласиться.
-- Что это за слой общества? -- спрашивала я про нарядных людей в пиджаках и шляпах и полураздетых дам в коротких платьях. -- Где здесь "пролетариат"?
-- Вот это и есть пролетариат, -- отвечал Львов.
Поле дрогнуло, замахали шляпами, загудели и закричали сотни, тысячи голосов, и маленькая, страшно ничтожная перед этой огромной толпой, заколыхавшейся, сосредоточившей на ней все свое внимание, пестрая группа маленьких всадников, странно согнувшихся над большими, чудесными лошадьми, потянулась вдоль людских шпалер по далекой, вьющейся между зеленью травы, дорожке. Как всегда казалось, что скачут тихо, и странно было видеть и общее напряжение, и их сгорбившиеся над седлами фигуры. Только приближавшийся вихрь топота давал чувствовать силу хода.