Его тоска по России была так велика, что он впадал в малодушие. Таинственно говорил мне, что скоро все кончится, и вернемся... -- Когда же? -- А вот погодите. Пройдет рабочая пора и кончится.
Обманутый в этих ожиданиях, после утомительной, требовавшей огромного напряжения, хотя и успешной поездки в Америку, надорвавшей его силы, он весь отдался новой мечте, новому делу. В последнее мое свидание с ним он уже говорил мне, что жить в Париже не по средствам, и что он думает переехать подальше и жить в деревенских условиях. Можно будто бы совсем задешево снять дом. Он, в самом деле, арендовал ферму и весь отдался ей. Сам ездил туда, подстригал деревья и ухаживал уже за яблочным садом. Соседи, говорят, собрались с любопытством и подглядывали за причудами русского князя.
-- Что это вы делаете?
-- Работаю... Стали пугать.
-- Испортите...
-- А вот увидите.
Кончилось тем, что они заинтересовались его методом, принесли лестницу, начали помогать и учиться.
Весь он ожил, расцвел и жил новыми планами.
В это время и ушел совсем, навсегда.
По тяжким условиям беженской жизни я не могла поклониться ему и увидеть его мертвое лицо, такое, говорят, ясное и спокойное, с чуть прищуренным одним глазом, который остался полуоткрытым и напоминал его живое выражение ласковой насмешки, когда он шутил над кем-нибудь. И оттого, что я его не видала, почти таким же таинственно далеким и всегда близким кажется он, как в свои прежние уходы, как тогда, когда уезжал в Америку к духоборам или сидел в тюрьме.