Мы, следовательно, редко видали его, хотя и любили его все. А когда он приезжал, и мы сидели с ним в нашей боскетной с раскрашенными потолками, или в зале за длинным столом, на другом конце которого Ключевский своим хитровато вкрадчивым голосом, с характерным, там подчеркивавшим его яркую речь легким запинанием, с свесившейся прядью на лбу, любил рассказывать анекдоты о Филарете и старой Москве, -- мы говорили со Львовым, так, точно он всегда был с нами, здесь; так точно, как это бывает, когда уезжают и возвращаются члены семьи, с которыми живешь всю жизнь.
Говорили о том, о чем все говорили тогда, -- о жизни, об ее задачах, о том, как сделать ее значительной и прекрасной, о литературе, о Семейном Счастьи Толстого, которого он любил особенно.
II
Окончание Львовым и братом университетского курса совпало с разгаром царствования Александра III. Львов, деревенский житель, служил по земству, был непременным членом по Крестьянским Делам Присутствия. Его товарищ, брат мой, пошел в мировые судьи в деревню и жил в подмосковном селе, в пустом нанятом доме, где происходили мистические стуки и явления, и где, как утверждал наш бывший слуга, ставили рассыльным при его камере, рябой, плутоватый унтер-офицер Иван, жил "ненаш". Скуку одиночества в глухой деревне брат переносил стоически при всей привычке к шумной жизни и любимому театру, -- так сильно было увлечение новой деятельностью.
Среди всего, что пережито нами, уцелело ли достаточно в памяти людей то место, которое занимали в России реформы Александра Второго? Мы выросли в период времени, когда предметом разговора во всех образованных гостиных Москвы было возмущение правительством за отступление от этих реформ. А преклонение пред ними было общим. Значение их было громадно, ибо с ними вошло в сознание народа, укоренилось и почиталось понятие о законе. Мы все помнили рассказы отца, в числе первых членов Московского Суда, вводившего Новый Суд на место жестокого суда дореформенного, о первом заседании, об удивлении публики, о крестных знамениях, которыми осеняли себя, выходя, мужики. Не в связи ли с этим новым понятием законности, входившим в жизнь, создалась в новых деятелях глубокая вера в народный разум, в его непосредственное и мудрое понимание своих жизненных нужд и, следовательно, задач родины, в способность самостоятельного своеобразного устроения своей жизни и быта? Сколько рассказов и забавных, и возмутительных, и трогательных, и иногда истинно возвышенных привозилось братьями и их друзьями со всей России, -- о выборах, о волостных судах, о мировых сходах. И сквозь смех и художественную изобразительность, сколько непоколебимой веры в великий народный разум, в крестьянский мир, в великое будущее России.
Мне трудно даже передать во всей силе те неподдельные страдания, которые вызывали в нас, в сущности равнодушных к политике, "реформы" Александра III и, главное, уничтожение суда в деревне и замена его земскими начальниками. Нам казалось это невероятною и оскорбительною нелепостью. Соединение в одно власти судебной и административной после векового усилия разделить одну от другой, отнятие у народа суда и всякого доверия к закону было в глазах самых умеренных, желавших прогресса России людей ужасным насилием. Многие семьи переживали это почти, как семейное горе.
-- Вот -- настоящие изменники, кого надо судить, -- решился сказать мой брат при всей своей мягкости. И было странно и больно, когда оказалось, что в числе первых земских начальников были и брат мой, и Львов. Как случилось это? Брат не любил ничего, кроме театра; служил потому, что не мог решиться идти против желания родителей, по-старинному боявшихся сцены. Обладая врожденным большим юмором, он с детства "острил". И когда какая-нибудь идейная курсистка не без высокопарности спрашивала его, как может он занимать место прокурора или земского начальника, он делал серьезное лицо и отвечал: -- "Отчего же? Ведь я за деньги!" И присутствующие покатывались со смеху. Но для Львова вся жизнь была в деятельности.
Несомненно, оба они знали, что все же будет лучше, чтобы на этом месте остались опытные судьи и сохранили для народа закон.
Из нашего углового старенького особняка оба они ехали присягать в Чудов монастырь. На обоих были мундиры. Брату переделали судейский мундир на дворянский, спороли нашивки, изображавшие "закон" и сделали красный воротник. Друг его, живший всегда спартанцем и презиравший всякие условности, достал у кого-то мундир Министерства Внутренних Дел. Мундир, однако, был короток, две пуговки пришлись высоко над талией, отчего фигура Г. Е. казалась еще длиннее.
Но его совершенно не занимало это.