Рафаэль и все его семейство были ко мне необыкновенно внимательны, и я чувствовал себя прекрасно в их мирном доме. Но любопытство, возбужденное во мне в первый день приезда, не уменьшилось, а увеличилось.
Мне почему-то казалось, что окружавшие меня люди были далеко не всегда так счастливы, как теперь, что каждому из них пришлось многое пережить и перестрадать.
Почему на их лицах появляется иногда такое скорбное выражение? Откуда взялись эти глубокие морщины? Наверное, их провело не время, а какое-нибудь тяжелое горе.
Эта мысль преследовала меня и, несмотря на все усилия, я никак не мог отделаться от нее.
Прошло еще некоторое время, и я стал близким человеком в этой милой семье. Все полюбили меня, горячо принимали к сердцу мои дела и откровенно говорили со мною о своих. Но интересовавший меня вопрос до сих пор остался неразрешенным. Несколько раз собирался я задать его и -- не смел. Я боялся быть нескромным, боялся разбередить еще незажившие раны.
Раз вечером я и Рафаэль возвращались с охоты. Мы были уже недалеко от дома, когда он вдруг остановился и положил руку мне на плечо.
-- Что с вами, дон Густавио? -- спросил он. -- Вы выглядите таким мрачным и озабоченным. Может быть, вы скучаете в нашем обществе?
-- Вы, конечно, и сами не верите тому, что говорите, -- отвечал я. -- Напротив, никогда в жизни не был я так счастлив, как теперь!
-- Так оставайтесь с нами! -- воскликнул он. -- У нашего очага всегда найдется место для друга.
-- Благодарю! -- отвечал я, крепко пожимая ему руку. -- Очень бы желал остаться, но не могу. Я похож на Вечного Жида. Какой-то голос постоянно твердит мне: "Иди! Иди!" И я покоряюсь своей участи.