-- А что вы хотите, господа, -- добродушно продолжал д'Ожерон, -- долгие годы я изучал жизнь; казалось бы, я отлично знаю, сколько энергии, мужества, упрямства и терпения может заключать человеческое сердце, даже самое необыкновенное, а с вами... провались я сквозь землю, если все мои расчеты не разлетаются в прах! Вот уже ровно двенадцать лет как его величество Людовик Четырнадцатый назначил меня вашим губернатором.
-- И, поставив вас во главе нашей колонии, король сделал нам великолепный подарок, за который мы искренне ему признательны.
-- Во главе! Гм! Положим, что так, благодарю за комплимент. Но вот что, господа: хотите, я вам чистосердечно сознаюсь в том, что особенно обидно для моей прозорливости и моей опытности?
-- Мы слушаем, господин д'Ожерон.
-- Положа руку на сердце, клянусь вам честью, что знаю вас не больше, чем в первый день нашего знакомства! На каждом шагу вы поражаете меня неожиданностями, от которых у меня голова идет кругом, вы какие-то особенные, непостижимые существа, и если в один прекрасный день вам вздумается отправиться завоевать луну -- провалиться мне на этом месте, если я не уверен, что вы добьетесь своей цели!
При этой неожиданных словах, которые губернатор произнес с добродушием, составлявшим отличительную черту его тонкого и наблюдательного ума, флибустьеры разразились неудержимым хохотом.
-- Смейтесь, смейтесь, господа, я своих слов назад не беру и стою на своем, я считаю вас способными на все, как в хорошем, так и в дурном, люблю вас, как собственных детей, удивляюсь вашим великим и благородным сердцам и умываю руки: делайте, как знаете, мне остается только жалеть испанцев.
Хохот поднялся пуще прежнего и долго не умолкал.
-- Можете продолжать, любезный Монбар, -- сказал губернатор, когда наконец воцарилась тишина, -- я облегчил свою совесть и теперь спокоен.
-- Вот я что сделал, господин д'Ожерон, -- ответил с улыбкой знаменитый флибустьер, -- во-первых, я собрал все суда, способные выйти в море, как малые, так и большие; их оказалось шестьдесят пять.