Глава III. Гостеприимство
Пока дон Мигель укладывал своего друга на софу, донья Эрмоса пробежала в маленький кабинет, смежный с гостиной, взяла с черного мраморного столика алебастровую лампу, при свете которой она читала "Contemplationes" Виктора Гюго ["Созерцания" -- поэтический сборник В. Гюго.], когда дон Мигель постучал в ее окно, и, вернувшись в гостиную, поставила эту лампу на этажерку, полную книг и цветов.
От волнения и испуга донья Эрмоса была чрезвычайно бледна, но, несмотря на эту бледность и на то, что светло-каштановые локоны ее роскошных волос были в беспорядке, дон Луис не мог не заметить, что ей не более двадцати лет, что у нее прекрасные черты и чудные глаза, кроткие нежные и голубые, а выражение этого милого лица самое привлекательное и чарующее. Казалось, ее черный наряд нарочно был выбран ею для того, чтобы подчеркнуть белизну рук и лица. Однако, при взгляде на строгий покрой ее платья, сразу можно было понять, что то был траурный наряд.
Когда донья Эрмоса поставила лампу на этажерку, дон Мигель, подойдя к ней, ласково взял ее руку и, нежно сжимая в своих, сказал:
-- Дорогая Эрмоса, ты, конечно, помнишь, что я часто и много говорил тебе об одном молодом человеке, с которым я связан самой тесной дружбой, этот мой задушевный друг, дон Луис, вот он -- перед тобой, он ранен, -- но раны его, так сказать, официальные -- это дело рук Росаса. Необходимо спасти моего друга, спрятать его от посторонних глаз и излечить от ран -- все это я возлагаю на тебя, дорогая Эрмоса.
-- Но что я могу сделать, Мигель? -- спросила она с нескрываемым волнением, обращая свой ласковый тревожный взор в сторону дона Луиса, неподвижно лежавшего на софе. Его мертвенно-бледное лицо резко выделялось, благодаря густым черным кудрям его волос, а чрезмерно расширенные зрачки горели, точно горячие угли, придавая его красивому лицу какое-то особенное, вовсе не свойственное ему выражение.
-- Что ты можешь сделать, Эрмоса, -- продолжал дон Мигель, -- ты прежде всего скажи мне, сомневаешься ли ты в том, что я всегда любил тебя как родную сестру, хотя ты мне только двоюродная, -- скажи, сомневаешься ты в этом?
-- Нет, Мигель!
-- Прекрасно! В таком случае, ты во всем будешь послушна мне в эту ночь, дорогая моя, -- продолжал он, целуя ее в лоб, -- а завтра ты снова станешь полновластной хозяйкой в своем доме, а также в моей душе.
-- Располагай же мной, приказывай, я во всем готова беспрекословно повиноваться тебе! -- горячо и с готовностью воскликнула молодая женщина.