-- Стало быть, вы француз?
-- Да еще нормандец -- мой дед уроженец Домфронта. Вы знаете поговорку: Домфронт город бедовый; приедешь в полдень, повесят в час, -- сказал незнакомец, смеясь.
-- Я также француз.
-- Да, вы француз европейский.
-- Я вас не понимаю.
-- Я вам сказал, что дед мой был нормандец.
-- Да, из Домфронта.
-- Так. Мой отец и я родились в Канаде; следовательно, я француз американский -- вот единственная разница. Но это все равно; мы и за морем любим нашу отчизну. Все являющееся оттуда принимается с распростертыми объятиями нами, бедными изгнанниками. И в Канаде живут люди с сердцем. Если бы старая Франция знала нас, она не пренебрегала бы так нами; мы не сделали ничего такого, за что нас можно было бы бросить столь неблагодарно.
-- Это правда, -- сказал Оливье, задумавшись. -- Франция очень виновата перед вами: вы честно проливали за нее кровь.
-- Ба-а! -- смеясь, ответил канадец. -- Не говоря о том, что мы готовы опять приняться за это, если она захочет, -- разве Франция теперь наша? А дети никогда не бывают злопамятны по отношению к матери. Англичане крепко попались, когда им отдали страну: три четверти населения дало тягу и оставило их с носом; те же, которые были вынуждены остаться в городах, упорно говорят только по-французски, заставляя своих гонителей кривить себе рот, чтобы выучиться их языку. Они всегда управлялись старинными французскими законами, и англичане волей-неволей с бешенством принуждены были согласиться на это. Ведь это значит честно жертвовать своими интересами, не так ли? Это ведь, приятель, месть побежденных победителям; они называются нашими повелителями, но в действительности мы свободны и остались французами, несмотря ни на что.