-- Но я буду великодушен, -- продолжал де Граммон, -- я вам отвечу, и отвечу откровенно, клянусь вам, а вы судите сами. Когда вы ушли с совета, чтобы приготовиться к исполнению вашего поручения, я просил позволения присоединиться к вам, заметив нашим братьям, что вас могут убить испанцы и что если случится это несчастье, то хорошо бы кому-нибудь вас заменить и закончить дело, вверенное вашей чести. Совет одобрил это предложение и исполнил мою просьбу, вот почему я здесь, милостивый государь; но ведь вы не это желаете знать, не так ли? Вы хотите узнать, по какой причине я просил этого поручения? Ну, так вы останетесь довольны -- я назову вам эту причину.
-- Я жду, чтобы вы объяснились, -- сказал Филипп с едва сдерживаемым гневом.
-- Имейте немного терпения; я имею одно великое качество, или один великий недостаток, как вам угодно об этом судить, -- редкую откровенность. Догадываясь о том, что будет происходить между вами и этой молодой девицей, я поспешил сделаться третьим лицом в этом разговоре, чтобы избавить ее от затруднительного объяснения, которое, впрочем, кажется, было для нее довольно неприятно.
-- Пожалуйста, без околичностей и приступим прямо к делу, если это возможно.
-- Что бы вы ни говорили, -- воскликнула Хуана с лихорадочным одушевлением, -- ваши нападки и клевета не могут меня задеть. Говорите же!
-- Я не стану ни нападать, ни клеветать, -- ответил кавалер, почтительно кланяясь девушке, -- это оружие подлецов, и я не умею его употреблять; я буду говорить правду и только о себе.
-- Говорите скорее; место, где мы находимся, не годится для продолжительных рассуждений, -- сказал Филипп.
-- Мы в безопасности, ведь вы поставили вашего бывшего работника Питриана на карауле, он не допустит, чтобы нас захватили врасплох; кроме того, мне остается сказать вам всего несколько слов.
Молодой человек буквально кипел от нетерпения, однако он смолчал, понимая, какие страшные последствия могла иметь огласка, не только для него -- он мало заботился лично о себе, -- но и для доньи Хуаны, которую он любил и которая, волнуясь и дрожа, присутствовала при этом странном разговоре.
-- Милостивый государь, -- продолжал кавалер де Граммон с той изящной вежливостью, которая отличала его и которой он так хорошо умел пользоваться, когда вспоминал, из какого рода он происходил, -- позвольте мне прежде всего согласиться с вами, что во всем происходящем с нами есть какой-то странный рок.