-- Да услышат вас Бог, Кузиан! -- ответил Гартман, печально качая головой. -- Но я очень боюсь, -- прибавил он тихим голосом, отирая, холодный пот, орошавший его лицо.
Доктор оставался с минуту в задумчивости, потом обратился к слуге:
-- Франц, мой милый, помогите мне раздеть этих молодых людей; я должен видеть, в каком положении они находятся.
У Мишеля левая рука была пробита пулей, но кость не тронута. Еще несколько прорезов, правда, не очень глубоких, виднелись на его груди.
Потеря крови и волнение при виде отца, без сомнения, были причиною его обморока, но в сущности его раны были нисколько не опасны, хотя требовали больших попечений и полного спокойствия.
Доктор поспешил сообщить Гартману это приятное известие.
-- Благодарю, -- отвечал старик, -- теперь осмотрите этого. Ах! Любезный доктор, этот раненый почти так же дорог мне, как и мой сын; это жених моей дочери!
Мишель пришел в себя. Хотя очень слабый, он пытался заговорить.
-- Доктор, -- сказал он прерывающим голосом, -- спасите Ивона; он из-за меня получил эти раны; без него и одного бедного солдата, бывшего при мне в качестве вестового и не оставлявшего меня ни на минуту, я умер бы, батюшка, -- прибавил он, обращаясь к старику. -- Но где же мой бедный Паризьен? Верно умер? Он такой веселый, такой преданный!
-- Молчите, молчите! -- сказал доктор. -- Не надо говорить; а относительно вашего друга будьте спокойны; все, что только возможно сделать, я сделаю.