Самый грубый прием встретили наши два путника невдалеке от театра.
Офицер вдруг остановился и с унынием произнес, прислонившись к одной из стен театрального здания:
-- Напрасный труд идти далее. Везде будет одно и то же. Лучше сейчас покончить и всадить себе пулю в лоб.
С этими словами он взялся за револьвер, который висел у него на поясе.
-- Какой вздор, командир! -- возразил унтер-офицер, схватив его за руку. -- Зачем стреляться, когда владеешь руками и ногами, и вскоре надеешься отплатить врагам? Полноте, ведь голову-то себе размозжить всегда времени довольно.
-- Да что ж нам делать? Ни в один дом нас не впустят. Не пройдет и часа, как из города выйдет вся французская армия. Я поклялся, что не отдам своей шпаги, и не отдам ее.
-- А я-то разве хочу сдаться, вы думаете? Ничуть не бывало! Разве зуавы третьего полка сдаются? Ах! Чтобы товарищам предупредить нас, мы ушли бы с ними и теперь были бы убиты или спасены.
-- Ты прав; но, к несчастью, теперь рассуждать поздно и положение наше, как видишь, безнадежно.
-- Безнадежно! Никогда в жизни, командир. Идите за мною; мне пришел на ум, теперь как я немного опомнился, честный малый, кабатчик, которого питейная должна быть здесь близко. Этот примет нас, будьте уверены.
-- Ошибаешься, он поступит как остальные.