Когда контрабандист произносил эти слова, черты его лица приняли выражение неумолимой ненависти и свирепости.
-- Да, -- прошептал Мишель, -- лютые поступки наших врагов оправдывают эту месть и вы говорите справедливо, что вы не солдаты, а отцы семейств. Я не смею ни оправдывать вас, ни обвинять. Поступайте как хотите; вас будет судить Господь.
-- Да, капитан, Господь будет нас судить и, конечно, простит. Ступайте... оставьте меня одного.
-- Вот если бы все так действовали, скоро сделалась бы перемена, -- прошептал Паризьен. -- Какой храбрец! Вот настоящий патриот!
Все трое вышли, спустились в погреб, потом в подземелье и скоро добрались до большой залы, о которой мы говорили.
Там Легоф спрятал самые дорогие свои вещи.
-- Вот все, что остается мне! -- сказал моряк с печальной улыбкой. -- Но я не стану жалеть о моей бедной лачуга, если план Оборотня удастся.
-- Механика эта не без приятности, -- сказал зуав. -- А какой это храбрец! Я солдат, а черт меня дери, если б у меня достало смелости так спокойно приготовить такую страшную и дикую махину!
Мишель сел на тюк и предался печальным мыслям.
Прошло полчаса. Потом в подземелье послышались поспешные шаги и почти тотчас явился Оборотень.