-- Кончил ты свою проповедь? -- перебил полковник со злою усмешкой. -- Предупреждаю, терпение мое истощается.
-- Еще слово, одно слово, умоляю вас!
-- Говори, но смотри, коротко.
-- Если ничем удовлетворить вас нельзя, если вы жалости не знаете, если сердце у вас каменное, -- продолжал старик еще с большею убедительностью, -- если вам непременно нужна кровь, чтоб насытить вашу ярость против всех, кто носит название французов, здесь есть мужчины, и немало их; возьмите нас всех, велите сечь, расстрелять даже, если так угодно, мы умрем с радостью, чтоб спасти тех, кого любим; но ради самого неба, сжальтесь над женщинами, над нашими детьми, не выставляйте обнаженных дочерей наших насмешкам ваших солдат, оскорблениям и поруганию; мы готовы на казнь, берите нас!
-- Да, берите нас! -- вскричали мужчины в один голос. -- Мы готовы!
Полковник засмеялся.
-- Скоты эти воображают о себе Бог весть что, -- вскричал он, -- не понимая того, что жизнь их в моих руках, что вздумается мне, и они все будут расстреляны по одному моему знаку. Ну, молчать, -- крикнул он, -- а вы -- слушать команды!
У крестьян вырвался крик ужаса.
Старик с мольбою сложил руки, и они замолкли; не слышно было другого звука, кроме подавленных вздохов и рыданий женщин.
Три молодые девушки грубо были вырваны из объятий убитых горем матерей.