Несмотря на их слабое сопротивление -- увы! скорее безотчетное, чем сознательное, последний протест стыдливости, низко поруганной, -- с них сорвали одежду и, обнажив до пояса, привязали к деревьям.
Зрелище было ужасное. Три бедные девочки, бледные, с чертами, искаженными от стыда и горя, почти в обмороке, обезумев от ужаса и оскорбленной стыдливости, заливались слезами, а возле них стояли, холодные, бесстрастные и суровые, три унтер-офицера, вооруженные каждый длинным, гибким прутом, ожидая, со взором, устремленным на начальника, команды приступить к казни, а пред ними все население деревни, старики, женщины и дети, в безграничном отчаянии ломали руки, возводили очи к небу и плакали навзрыд почти под дулом направленных на них ружей.
Над всею этою картиной, которая казалась тяжелым сновидением и едва ли когда-нибудь могла быть создана фантазией Кало или Брейгеля, господствовала группа офицеров.
Цивилизация как будто ушла на три века назад, и вернулась эпоха полного варварства.
-- Однако пора покончить с этим, -- продолжал полковник, -- время уходит, нам следовало бы уже быть далеко: мы поступили очень неосторожно, углубившись в горы на такое расстояние без подкрепления.
-- Разве вы действительно станете сечь их, господин полковник? -- робко спросил поручик.
-- Фердаммт! Не воображаете ли вы, что я для одного удовольствия вашего выставил их вам напоказ? -- возразил полковник, нахмурив брови.
-- Жаль будет исполосовать кровавыми чертами это упругое и красивое тело такого дивного розового цвета, -- заметил капитан Шимельман со вздохом сожаления.
-- Вы глупец, капитан, -- грубо остановил его полковник, -- бросьте чувствительность, мы здесь на войне, эти люди наши враги, они не хотели нам покориться и подняли нас на смех, нужен страшный пример, от которого ужасом объяло бы этих мятежных горцев.
-- Справедливо, господин полковник, простите, я говорил необдуманно, -- смиренно ответил капитан.