Однако, ни тот, ни другой не обманывали себя относительно безнадежного положения старика: они отлично понимали, что если даже он и вернется к жизни, то не на долго, что смерть его может быть отсрочена всего на несколько часов, даже, быть может, всего на несколько минут. Они уже видели слишком много ран, чтобы не узнать с первого взгляда, что все признаки близкого разложения были уже на лицо -- но ведь и один час, и даже несколько минут, если только больной нашел бы в себе достаточно силы, чтобы сказать несколько слов, имели для его сыновей громадное значение: он может сказать им своих убийц, может навести их на след, с тем чтобы они могли отомстить за него. Он может также сказать им и об Ассунте, и о донне Бените, судьба которых им стала неизвестна.
Потому-то они с болезненным нетерпением ожидали, когда раненный, наконец, придет в себя.
Старик раскрыл глаза. На этот раз взгляд его был ясный, осмысленный; он обвел их кругом с выражением кроткого сожаления, но потом, мало-помалу, взгляд становился более сосредоточен и когда, наконец, он остановился на сыновьях, стоявших на коленях по обе стороны подле него, лицо у него как будто прояснилось и нечто, похожее на улыбку, озарило на мгновение бледные черты умирающего.
-- Рафаэль, Лоп, дети мои! -- прошептал он слабым голосом.
-- Отец! отец! -- горестно воскликнули оба.
-- Поздно дети, поздно! Ах, зачем я не верил вам?! -- старик смолк и затем продолжал, помолчав немного. -- Да будет воля Господня! Так оно и должно было быть!
-- А мать наша? А сестра?.. -- спросил дон Рафаэль замирающим голосом.
Лицо старика озарилось, взгляд метнул искры.
-- Они спасены, я надеюсь, -- сказал он, -- о, негодяи приняли все меры предосторожности, но я все таки обошел их! Правда они убили меня, но замысел их не удался: того, чего добивались, они все-таки не достигли! -- он смолк и долгое время не мог произнести ни слова.
-- Пить! -- сказал старик, немного времени спустя, -- дайте глоток refino, мне нужны силы!