-- Хорошо, но все-таки подойдите.
-- Какое ты несносное дитя! Однако приходится повиноваться, -- отвечала старуха с демонической улыбкой, -- простите меня, сеньор Бельграно. Вы видите, что меня заставляют.
С этими словами старуха, как бы ища опоры, положила свою руку на левое бедро дона Луиса и навалилась на него всей тяжестью своего тела как раз на место еще плохо зарубцевавшуюся рану и при том с такой силой, что боль была страшная. Дон Луис, несмотря на все свое мужество, откинулся назад, вскрикнув задыхающимся голосом:
-- Ах, сеньора!
И почти потеряв сознание, бледный как труп, застыл без движения в своем кресле.
Дон Мигель с болью в душе отвернулся.
Все присутствовавшие, за исключением доньи Августины, поняли тотчас, что поступок Марии-Хосефы был следствием коварного расчета. Они были возмущены.
-- Разве я причинила вам боль? Извините меня, кабальеро, -- проговорила старуха, лицо которой светилось удовлетворенной злобой. -- Если бы я знала, что вы так чувствительны на левое бедро, то я попросила бы у вас руку, чтобы подняться. О старость! Если бы я была молода, то не причинила бы вам такой неприятности. Извините же меня, мой милый молодой человек, -- прибавила она с иронией и затем преспокойно села у фортепьяно, где уже стояла донья Аврора.
Под влиянием естественного чувства жалости донья Эрмоса забыла всякий страх, всякое благоразумие даже относительно родственников Розаса, находившихся тут: она встала, намочила свой носовой платок в одеколоне и приложила его к лицу дона Луиса, который начинал приходить в себя. При этом она, оттолкнув вдруг кресло, занимаемое ранее доньей Марией-Хосефой, взяла другое и храбро села возле того, кого любила, не заботясь о том, что она повернулась спиной к невестке и другу тирана.
Донья Августина ничего не заметила, она по своему обыкновению болтала с мадам Барроль о различных пустяках. Донья Аврора пела и играла машинально, не сознавая того, что делала.