-- Хорошо! Представьте себе, меня страшно мучает любопытство.
-- Любопытство -- не грех.
-- Так, так, капитан. Вот и мой вопрос вертится у меня на языке с той самой минуты, как я вас увидел, но я никак не могу решиться предложить его вам.
-- Что же вы такое хотите знать?
-- Вы ведь извините меня, капитан?
-- Говорите, говорите.
-- Видите ли, уж двадцать лет мы с вами не видались...
-- И вы бы не прочь узнать, что со мной в это время было? Так, что ли, любопытный толстяк? -- перебил его, смеясь, капитан.
-- Именно...
-- Отчего же, извольте! Рассказ мой будет, впрочем, не длинен. Вы ведь знаете, друг, что благодаря Богу в последние лет сорок в Европе где-нибудь да и дерутся. Такому авантюристу, как я, нетрудно было шпагой добыть себе порядочное положение. По совести могу сказать, что служил многим европейским государям, бился под начальством многих генералов. Три месяца назад я участвовал в знаменитой битве при Белой Горе, которую некоторые называют Пражской битвой и которую Фридрих Пятый проиграл после резни с католической Лигой. Только недели две тому назад я вышел из службы короля Богемского, чтобы стать под знамя Лиги. И заручился славно и деньгами, и драгоценностями! Двадцать лет я переносил и голод, и холод, и жажду; был в плену, ранен, на волоске от виселицы и топора. Наконец меня стала утомлять такая жизнь; я стал богат, а это главное; меня потянуло на родину, и я отправился во Францию. Германию я проехал, останавливаясь очень немного, так, кое-где, когда хотелось; торопиться мне было некуда; все, кого я любил, кроме вас, умерли или разбрелись в разные стороны. Прежде всего я стал разыскивать вас; никто в нашей стороне не узнал меня, имя Ватана было всем совершенно незнакомо. Может быть, я мог бы присоединить к нему и другое, но не знаю, почему удержался; и хорошо сделал, как вижу; теперь этого имени никогда больше не услышат, пока я жив. Узнав, что вы в Париже, я отправился сюда, и теперь перед вами. Все это очень просто, как видите.