Мексиканский генерал хотел остановиться на поле битвы, и его войска расположились на равнине перед ущельем.
Было около девяти часов вечера. Бивачные огни образовали блестящий ореол вокруг лагеря. Солдаты пели и смеялись, передавая друг другу подробности битвы.
Генерал, удалившись в хижину из листьев, устроенную для него и увешанную внутри, благодаря стараниям солдат, знаменами, взятыми у неприятеля, беседовал с Оливье Клари. Канадец только что окончил рассказ, сильно волновавший его собеседника. Лицо последнего было бледно, брови нахмурены, и горячая слеза дрожала на ресницах.
-- Бедный дон Аннибал, -- сказал он, проводя рукой по глазам, -- какое ужасное несчастье! Этот последний удар страшнее всех. Он не вынесет его!
-- Тотчас после битвы, -- продолжал охотник, -- граф Мельгоза, который, как вы знаете, не принимал никакого участия в сражении и постоянно находился в арьергарде, пошел разыскивать его на баррикаду, где он так мужественно бился.
-- Я это знаю. Он собственной рукой убил генерала Карденаса. Хорошо, что так случилось. Этот человек возбудил против себя столько ненависти, что если бы остался в живых, я, может быть, оказался бы не в силах спасти его, несмотря на свое горячее желание.
Минута для такого сообщения, какое хотел сделать граф дону Аннибалу, выбрана была удачно. Возбужденный битвой, опьяненный запахом пороха, он перенес это несчастье с большей выносливостью, чем можно было надеяться. Однако, удар был ужасен. Одну минуту опасались за его жизнь. Он катался по земле, как вырванный ураганом дуб, в течение нескольких минут бился в ужасных конвульсиях и едва не сошел с ума. К счастью, сама интенсивность кризиса спасла его. Он пришел в себя, поблагодарил меня и графа за знаки проявленного по отношении к нему участия, сел на лафет пушки и после нескольких спазм принялся плакать. Теперь он спокойнее. Вы это увидите: он хочет немедленно преследовать индейцев.
-- Увы! Я боюсь, что его поиски окажутся бесплодными!.. Негодяй, изменивший ему, бежал. Знает он это?
-- Нет еще.
-- Что делать? К несчастью, я могу давать только пустые утешения. Эх! Но я понимаю! -- он вскрикнул, ударяя себя по лбу, -- это так, vive Cristo! Если дону Аннибалу не удастся спасти жену и несчастную дочь, он, по крайней мере, отыщет негодяев, похитивших их, и выместит на них свой справедливый гнев.